— Ничего, сами справимся, — ответила Серафима, увидев, что Владилен пришел один. Волохов кивнул в ответ. Всю дорогу он думал, как помочь жене. Прошлый раз и сам все видел и понимал, как лучше сделать. А главное — поддерживать Симу.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
На следующий день к обеду Серафима родила дочку. Сама она чувствовала себя хорошо, а вот ребенок… сразу показалось что-то неладное с ним. Старшая Варя еще не понимала, что происходит, но заметила, что отец сильно волнуется. Новорожденная не подавала ни звука, и вскоре ее не стало. И как Серафима и Владилен не старались, помочь ничем не смогли. Не выжила она.
Впервые семья столкнулась с горем. Серафима беззвучно плакала, когда пришлось проститься с ребенком. Маленький холмик украсили таёжными цветами и еще долго стояли там, не понимая, как это все случилось, что помешало ребенку выжить.
Казалось, они оторвались от реальности, погрузившись с головой в свое горе, но Варя стала звать их, а потом расплакалась. Они вернулись, Сима обняла девочку, прижала к себе, Владилен обнял обеих.
— Симушка, все у нас хорошо будет, переживем.
— Это я виновата, — сказала Сима, — не поберегла себя наверное.
— Нет, это моя вина, не смог уговорить Катерину помочь нам. – Отвечал Волохов.
К жизни их вернула Варя, ребенок требовал внимания, заботы, да и просто ежедневного присмотра.
С этого дня Серафима боялась думать о детях, страх вселился в нее, возможная беременность в будущем пугала.
Прошло еще четыре года
— Валадик, а хорошо, что дядя Коля помогает нам, уже который раз выручает, и ягоду помогает сбывать и травы.
— Дядя Коля золотой человек, я к нему иду смело, как к родственнику.
— А что там у нас делается? – спросила Серафима, так не разу и не побывав в Рукашино. Владилен предлагал сходить вместе, но она отказалась, и Волохов подумал, что боится осуждения сельчан и матери боится.
Он посмотрел на жену, на ее живот, скоро ведь рожать. – Сима, я схожу заранее, с утра пораньше выйду, чтобы к ночи вернуться.
— Ой, Валадик, это же не близко, успеешь ли…
— Успею, там дядя Коля продукты для нас припас, да и деньги за ягоду должен отдать, к зиме надо готовиться.
Такие «походы» в Рукашино случались нередко. Варе уже семь лет, растет девчонка, одежда нужна и обувь. Много чего Сима перешила из старых одёжек, а что-то и Волохов приносит, выручая за те малые деньги, что имеет от продажи дикоросов. Ну и Николай по доброте душевной помогает.
А в прошлом году Клавдия, отчаявшись дождаться дочку, передала ей целый мешок детской одежды, что-то ношеное, а что-то новое, видно добрые люди собрали. Серафима, перебирая детские вещи, расплакалась, впервые после того, как потеряла новорожденную девочку, расплакалась, видно тронула ее забота Клавдии.
И сейчас, если бы не беременность, то наведалась бы, встретилась с Клавдией, потому что мать, потому что жалко. Да и Клавдия, раз вещи собрала, да продукты, значит тоже думает о Серафиме.
— Ну вот, рожу, оклемаемся немного и можно наведаться, проведаю мамку.
Но не сбылось задуманное. Родила она, как сказал Владилен, без задоринки, все хорошо прошло, муж помогал. И тот страх после вторых родов прошел, а вместо этого радость пришла. Серафима хлопотала возле люльки, которую Владилен сам сделал, рядом крутилась Варя, помогая матери.
— А ты, Варя, садись, книжки читай, что папка тебе принес.
— Я уже прочитала, вот как папа научил, так теперь все читаю. А еще он газету принес…
— А газету рано тебе читать, маленькая еще.
Владилен и Серафима любили своих детей, даже голоса на них не повышали, росли они хоть и в бедности, но в любви.
Ночь уже наступила, а Владилена нет. Сима несколько раз выходила из избушки, вглядываясь в темноту, и сердце щемило. – Да где же он? Что там такое случилось?
За все эти годы ужились они тут, и звери их не беспокоили. Бывало, видел Владилен медведя, но обходил стороной, как говорится, не буди лиха, пока оно тихо.
Поляна, на которой стояла избушка, погрузилась в темноту, тропу уже не видно. Только слышно, филин ухает где-то вдалеке. Она все ждала, может фонарик Владилена блеснет, но так и не увидела и вернулась в избушку.
Варя уже спала. Она покачала люльку с дочкой Олесей, прислушиваясь, не идет ли Владилен.
Он вошел тихо, был уставший и буквально валился с ног. – Валадик, что же так долго? – она кинулась к нему, и он обнял ее, стал гладить по голове как ребёнка.
— Плохую весть я принес тебе, Симушка… мать твоя Клавдия… с Зиновием они на мотоцикле перевернулись, говорят Зиновий выпивши был… так обоих и схоронили еще на прошлой неделе, а мы и не знали.
Серафима как-то сразу отяжелела, вниз ее потянуло, и Владилен, поддержав, довел до кровати, осторожно усадил.
Слез не было, а просто тоска и сожаление, что не успела увидеться, поговорить. А ведь Клавдия, когда вещи отправила – этим самым намекала, что ждет ее, увидеться хочет.
Всю ночь они оба не спали, а утром Сима, накормив семью, ушла от избушки, спустившись к речке и там наплакалась вволю. Только сейчас появились слезы. А потом увидела, как Варя спускается к ней и, испугавшись за дочку, перестала плакать, пошла ей навстречу.
Когда Олесе исполнилось два года, случилась тяжелая зима – очень холодная и голодная. Они и так в еде довольствовались малым, а тут с продуктами тяжело стало, на огороде мало что выросло, да и просто хлеба не хватало.
И можно было бы пережить, но ведь дети… к тому же младшая разболелась, видно простудилась. Серафима отварами ее поила, вроде вылечила, но девочка была слаба, ей бы питание хорошее.
Владилен, несмотря, что еще довольно молод, постарел от суровой жизни, кажется, даже согнулся немного. Видя, что продуктов не хватает, а денег совсем не было, попытался охотиться. Эта была первая тяжёлая зима, когда на самом деле стало голодно. Да и сам Владилен чувствовал, что не хватит сил сходить в село, даже до ближайшей деревни не доберётся, замерзнет где-нибудь.
— Сима, кажется, тут неподалеку марала видел, небольшой такой… авось повезет, — сказал он жене, собираясь утром, — ты подожди, к обеду вернусь.
— Да как же ты один? Справишься?
Он посмотрел жене в глаза и было понятно, что выхода нет, детей надо кормить, к тому же морозы крепчают.
— Справлюсь, Сима, ты жди меня. — Он прихватил деревянные санки на металлических полозьях и скрылся в утренней мгле.
Он давно заметил, что неподалеку, у склона горы, появляются маралы, и в этот раз решил поохотиться. Не особо верил в удачу, но решил сделать это с «подхода», зайти со стороны утром и постараться не промахнуться.
Вспоминая глаза жены и детей, упрямо шел к месту охоты, иногда останавливался отдохнуть, понимая, что нет другого выхода.
Потом, спрятавшись, ждал и долго наблюдал, боясь пошевелиться. И уже порядком подмерз, но уходить не собирался. Добыча появилась неожиданно и Владилен боялся, что замерзшие руки подведут.
Даже не поверил, что все получилось. И потом сердце радостно стучало, что повезло ему, что семья на всю зиму будет обеспечена едой. Долго возился, грузил на сани, а потом той же тропой, прилагая огромные усилия, тащил тушу.
***
— Вот собака этот Саблин, в такой мороз выгнал, приспичило его… маралятины захотел, подождать не мог.
— Да надо было плюнуть и не ходить, сказали бы, нет ничего.
— Ага, на бабки плюнуть? Я уже давно на мели сижу.
— А я дурак чего с тобой поперся, давно ведь разошлись по мирному, меня вон баба ждет на печи, а тут ты меня на мороз потащил.
— Не ворчи, Серега, сам ведь на деньги повелся.
Семен Ступак давно зарекался на охоту ходить, устал по тайге бегать, надоело ему. И если бы не новый заказ от старого знакомого, никто бы его на улицу не выманил. Но жадный до денег, Семен пообещал выполнить заказ. А теперь пожалел. Серега, его друг, тоже нехотя согласился, и теперь маются оба, ищут зверя, но всё как вымерло.
— Давай вернемся, а то чего-то я совсем расхлюпался.
— Может и вернемся, дело к вечеру уже, а мы пустые, — согласился Семен. — Погоди… слышь… кто там еще? – Семен замер, как волк, стал всматриваться в гущину леса.
И когда на тропе появился Владилен, устало тянувший санки, Семен и Серёга не могли поверить, думали наваждение какое-то.
Постояв еще немного и убедившись, что мужик совершенно один и с ним добыча, которая тоже им очень нужна.
— Эй, мужик, откуда, марал? Сам что ли завалил? – Семен смело пошел навстречу.
— Ну а как же, конечно, сам, — ответил Волохов, немного испугавшись, но не подав вида.
Семен оглянулся – вокруг никого, свидетелей нет. – А тебе не говорили, что делиться надо?
— Как же делиться? Это же мое. Вон туда идите, там, у склона может и вам повезет…
— А нам уже подвезло, — Серега толкнул Владилена. – Было ваше, стало наше.
— Не, мужики, вы чего? Это же мое, мне семью кормить.
— Ну ты еще себе завалишь, а нам срочно надо.
— Не отдам! У меня дети голодные.
— Ладно тебе плакаться, хочешь, денег дадим?
— Так деньги есть не будешь, мясо надо.
Семен стал всматриваться в лицо Волохова, что-то припоминая. – Погоди, видел я тебя где-то… уж не тот ли сапожник, которому мы наваляли… было же такое дело? Было.
Волохов узнал в Семене брата Алевтины и попытался снова тянуть санки.
— Стой, тебе говорят!
Оттолкнув, схватили санки и потянули в другую сторону. Волохов в отчаянии бросился к ним, защищая свою добычу.
— Еще получить хочешь? Ну так получай!
Удары посыпались на Владилена, его сбили с ног. Было больно не столько от ударов, сколько от обиды, что осталось совсем немного, почти у самой избушки застали его, и теперь придется отдать то, что ему принадлежит по праву. Слезы катились по щекам от безысходности и казалось, вот-вот потеряет сознание.
Вдруг волчий вой раздался почти рядом.
Бандиты оставили Владилена и стали прислушиваться.
— Сёма, кажись, волки… тикать надо…
И снова волчий вой.
— Уходим, — сказал Семен.
— А этот как?
— Да пусть подыхает, плевать на него. Вот только тушу увезем, так что заказ мы выполнили.
Они скрылись среди запорошенных ветвей, утащив сани.
Волохов лежал недвижим. Очнулся от того, что кто-то стал растирать ему лицо снегом. – Вставай, Валадушка, вставай, уходить надо.
— Сима, — пробормотал он, — волки тут где-то, слышал я вой.
— Я это, я это была. Заждалась тебя, вышла, думала, скоро придешь. Прошла тут недалеко и увидела, как бьют тебя ироды… а что я сделаю? Меня бы они не испугались, а вот волка боятся. Встала на четвереньки и завыла как волк… ну вставай же, нельзя тут лежать, простынешь. Да и настоящих волков своим воем боюсь подманить. Они ведь, если вой слышат, сами идут.
Волохов встал, и вместе с Серафимой они вернулись в избушку, где ждали дети.
Безнадежность впервые накрыла Владилена, стало невыносимо больно за жену и детей. И так обидно за несправедливо отнятую добычу, что хотелось плакать. Кое-как переночевали, а утром он снова собрался.
— Ну пущу! – Сима кинулась к нему.
— Симушка, мороз сегодня небольшой, да и я получше вроде, попробую в Рукашино добраться, надо мне еды вам принести, надо, понимаешь…
— Ты же еле на ногах стоишь.
— Ничего, я смогу.
В отсутствие мужа Серафима о многом передумала. Страх потерять детей снова закрался в нее. Вспоминая потерю ребенка при родах, все больше беспокоилась о детях. Да и Владилен постоянно рискует, добывая им пропитание.
Хоть и обещал он вернуться на следующий день, все равно ей было тревожно ночью, постоянно вставала посмотреть, как там дети. Уснула только под утро. Потом топила печь, кормила детей тем, что осталось.
Владилен пришел к вечеру совершенно уставший, но его рюкзак был полон продуктов. Он оставил его у порога, а сам упал на пол. Симе пришлось три дня выхаживать мужа.
— Ничего, Симушка, зима скоро закончится, снова заживем, все хорошо будет.
Серафима сидела задумавшись, отвлеклась от шитья. Это уже была не та девочка, в глазах которой пылал зеленый огонь. У маленького окошка сидела женщина, сердце которой разрывалось от любви к детям и мужу.
— Валадик, давай в село вернемся, — предложила она впервые за все эти годы жизни в тайге.
Владилен повернул голову в ее сторону, пытаясь понять, не ослышался ли.
— За детей боюсь, давай вернемся, — повторила она.
— Симушка, да что ты, мы столько пережили, уж сейчас точно все хорошо будет. Дядя Коля обещал помочь новую избушку поставить, побольше будет…
— Да что избушка? Дети ведь растут.
— Ну так все же хорошо. Глянь, Варенька у нас какая умница, я ее всему научил: и читать, и считать умеет, а потом и другим наукам научу.
— А дальше что, Валадушка? Дальше-то как?
— Сима, родная моя, да я все для вас, жизнь готов отдать за вас.
— А не надо жизнь… давай вернемся… что же мы одни как волки…
Взгляд его потух, он опустил голову. – Не могу, Сима, прирос я тут, понимаешь, здесь наша жизнь, мы ее, считай, построили.
Серафима вздохнула. – Люблю я тебя. И детей люблю. Но дети-то маленькие… а потому, Валадик, ухожу я… вот потеплеет и уйдем с детьми.
— Куда же ты уйдёшь? Дом ваш ведомственный был, ты же знаешь, родителям твоим его дали, а вернее сказать, половину казенного дома дали, когда в леспромхозе работали. А поскольку твоя мама померла, то и забрала его администрация.
— Знаю я. Ничего, мир не без добрых людей. Да вон хоть дядя Коля поможет, он ведь с папкой моим дружил.
Владилен расстроился, но все же тешил себя мыслью, что Серафима под впечатлением тяжелой зимы сказала ему о своем уходе. А на самом деле пройдет время и успокоится и будут они жить как прежде.
Но с приближением весны Серафима всё чаще говорила о том, чтобы покинуть таежное жилище. Она звала Владилена, уговаривала, плакала. И он тоже плакал.
Когда снег прилично стаял, она в последний раз приготовила обед, потом собрала самое необходимое для детей и сказала им, что завтра они уйдут.
— А куда мы пойдем?
— Пойдем к людям.
— А папа? – спросила Варя, беспокойно глядя на мать. Девочка любила отца, ходила за ним буквально следом, и он многому ее научил, привязав к себе и своими знаниями и своей любовью. Никогда Владилен не сказал грубого слова жене или детям.
— Папа… а он потом к нам придет. Ты иди спать, отдохнуть надо перед дорогой.
Девочка ушла, а Владилен подошел к избушке, и они остались наедине.
— Я же не смогу без вас, от тоску умру, — сказал он.
— Тогда пойдем с нами.
Он отвернулся, чтобы скрыть слезы, и стоял почти рядом с сосной. Серафима вздрогнула, странное сравнение мелькнуло в ее голове: Волохов был похож на дерево. Невысокое, но уже пустившие хорошие корни. Казалось, он навсегда пророс в этой земле, и вырваться отсюда ему было, и в самом деле, очень тяжело.
На другой день, собрав детей, они отправились, как только рассвело. Было еще довольно прохладно, и пришлось хорошо укутать Олесю. Варя была в теплом пальтишке с поднятым воротником, шапка плотно прилегала, закрывая от ветра.
— Ну говорите папе до свидания, — попросила она. А дети и сами прильнули к нему, старясь обнять. Олеся ничего еще не понимала, а Варя хлопала ресницами, глядя на отца и надеялась, как и Сима, что он пойдет с ними.
Он поцеловал детей, потом обнял Серафиму. – Останьтесь, ну хоть до лета.
— Не могу, лучше сейчас. Пойдем с нами, Валадушка, люблю я тебя…
— И я тебя люблю, и детей люблю… он отошёл от нее и встал как вкопанный, будто что-то его держало.
Серафима повела за руку Олесю, в другой руке держала мешок с вещами, а Варя пошла вперед, иногда оглядываясь.
Снег еще не весь стаял, но уже кое-где подсохло. Шли они медленно, чувствовалось, что тяжело идти Серафиме, тягостно ей.
А он смотрел вслед и сердце сжималось от тоски. Вдруг побежал за ними, подхватил на руки Олесю…. Сима замерла, подумала, вместе уйдут.
— Провожу вас, не могу одну отпустить, вместе пойдем, а потом вернусь.
И так на протяжении всего пути он нес дочку на руках, не отпуская ее. И только иногда они останавливались, чтобы передохнуть. Ближе к обеду сели перекусить, и Сима смотрела, всё искала глазами, когда же Рукашино.
Подойдя ближе к селу, Владилен провел к дому Николая и первым постучал в ворота пенсионера.
— Может останешься? – с надеждой спросила Серафима.
Он, старясь не смотреть ей в глаза, снова попрощался и быстро пошел в сторону тайги.
…ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >