Стебли застарелой крапивы хлестали Лизу, а она, словно не замечала жгучести, бежала за огородами, чтобы скрыться от людских глаз. К себе домой и не заглянула, прямиком направилась к дому деда.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
— Дедушка, там, — Лиза махнула рукой в сторону огородов, — там…
— Ну чего там? Говори уже.
— Там человек, — Лиза, наконец, отдышалась и сказала, как ей казалось, самое главное.
Иван Макарович, седовласый, с небольшой бородкой, но еще прямой, как сабля, нахмурил брови, — тревога внучки передалась и ему. – Сядь, да растолкуй, чего ты там увидела.
— Деда, я за огородами была, а там травища вооот такая высокая…
— Ну-ууу, знаю, сколь раз Аверьяну говорил скосить… Так чего там в траве-то?
Лиза прижала руки к груди и прошептала: — Там человек, кажись раненый он, лежит, не шелохнется.
— А живой ли?
— Живой, деда, живой, глаза открывал. А глаза у него – как небушко, а сам он молоденький… Деда, — Лиза схватила Ивана Макаровича за руку, — пойдем, забрать его надо.
— Да ты что, Лиза?! А может он каторжник беглый, или того хуже, разбойник какой, от шайки отстал.
— Деда, не похож он на разбойника, ну пойдем, взгляни хоть.
Иван Макарович от природы был человеком добрым, понимающим, внучку любил, хоть и любви этой особо не выказывал, как-то не принято было. Но от одного умоляющего взгляда Лизы поднялся, закряхтел недовольно, махнул рукой, показывая идти за ним.
Андрей лежал в беспамятстве, и не знал, что Иван Макарович склонился над ним, осматривая рану. – Живой. Надо бы перевезти, — обернулся к Лизе. – Эх, Лиза, дитя ты несмышленое, душа твоя добрая, во что мы с тобой влазим, одному Богу известно. Пойдем, попрошу у Митрофаныча подводу, он вроде не распрягал еще.
Вскоре окольным путем добрались до раненого Андрея. С усилием уложили парня на телегу. – Лиза, траву рви, да прикрой его, спрятать надо, авось не заметят.
— Пуля-то навылет прошла, кажись, — дед Иван осматривал рану, — дохтура надо, ох как надо.
— Нету у нас дохтура, — всхлипнула Лиза, — а в волость далеко за дохтуром, вдруг не выдюжит.
— Ну-ну, слезы-то убери. Лучше печку растопи, воду поставь, поможем, чем можем, авось обойдется. Не забоишься мне помогать? – Дед строго взглянул на внучку.
— Не-еее, деда, с тобой не забоюсь.
Раненый застонал. – Потерпи, милок, жить тебе надо.
Уже смеркалось, когда Иван Макарович облегченно вздохнул. – Кажись, справились. Я тут сам приберусь, а ты домой беги, а то Аверьян ворчать будет.
— Деда, а можно я еще останусь, посижу тут, подожду, когда в себя придет.
— Еще чего удумала, ночь на дворе. Беги домой, утром придешь.
Лиза, отбросив косу назад и еще раз взглянув на раненого, пошла к двери.
— Стой! Если Аверьян допытываться станет, так ты скажи, у деда прибиралась.
Девушка понимающе кивнула. Да и как не понять, Аверьян – отчим, Лиза ему неродная дочка. А вот младший Максимка – сынок желанный, гордость отцовская.
Женился Аверьян поздно. Долго ждал богатую невесту, дочку лавочника средней руки. Не красавица, зато богатая. Аверьян на красоту глаза закрывал, уж очень хотел разбогатеть. Да как раз перед свадьбой отказал лавочник, нашелся жених побогаче. Аверьян смирился, настаивать не стал, даже обрадовался, словно груз с плеч долой. И вскоре удивил родителей, объявив, что женится на молодой вдове Евдокии, у которой дочка малолетняя. Муж Евдокии на заготовке леса сгинул. Почернела она тогда от горя. Аверьян нашел подход, стал утешать, подарки дарил, дочку трехлетнюю приласкал. А в саму Евдокию влюбился без памяти. «Если уж без богатства, так с женой-красавицей», — так сказал родителям.
Лизу поначалу растил как родную. Когда сын родился, вознёсся в своей гордыне, грудь колесом, «наследник теперь у меня» — так говорил.
Лиза стала нянькой младшему брату. Носила его на горбушке, каждой крошечкой с ним делилась, баловала мальца. Максим же рос озорником, и, чувствуя безнаказанность, частенько подводил сестру: то спрячется, а Лизе попадало, то убежит в конец села, то грядки топчет, то за косу Лизу дёргает.
Всё она сносила терпеливо. Глянет в серые глазенки братика, обхватит его головушку обеими руками, смотрит на него: — Не озорничай, Максимушка, а то мне попадет за тебя.
Максим с годами прикипел к сестре и всё чаще заступался за нее. Даст отец леденец, он к сестре бежит: — Лизка, гляди чего у меня! На, попробуй!
— Так это же тебе!
— И тебе тоже, — настаивал Максим.
Брата Лиза увидела у калитки. Тринадцатилетний мальчишка с укоризной смотрел на сестру: — Ну, Лизка, попадет тебе, тятька уже спрашивал, где шляешься.
— Ну и пусть, — равнодушно ответила девушка.
— Ты что-ооо?! – Максим, удивленный реакцией сестры, испуганно смотрел на нее, такой никогда не видел Лизу. – Ты подожди, тятька ляжет, я тебе открою.
— Максимка, — Лиза потрепала его вихрастую голову, — не бойся ты за меня, пойдем лучше домой.
— Ну-ууу, явилась? – Аверьян, в светлой рубахе, подпоясанный, с раскрасневшимся лицом после чая, сидел за столом. – Где шлялась? Чего молчишь? Слышь, мать, глянь, — он позвал Евдокию, — так и в подоле скоро принесет…
— Чего болтаешь, Аверьян? Чего выдумываешь?
— Ну, так спроси, где она была? – Настаивал Аверьян.
— Тятя, я у дедушки была, он прибраться попросил, вот и замешкалась.
Ответ падчерицы устроил отчима, но одобрения не последовало. – Нет бы по дому нам помочь, так она у деда крутится, — ворчал хозяин. – Иди спать, мы уже поели, кормить тебя одну никто не будет…
— Лиза, садись за стол, я вот тебе картошечки, да молочка подам, — предложила Евдокия, не обращая внимания на Аверьяна. – А ты, Аверьяша, угомонись, ничего же не стряслось. А отцу моему помочь – святое дело.
Аверьян недовольно взглянул на жену, вышел из-за стола. Придраться ему было не к чему.
На большей половине раздались приглушенные голоса: — Дуня, ну чего копаешься, иди уже. – Аверьян нетерпеливо смотрел на жену, все еще статную красавицу, кареглазую, белолицую.
— Аверьяша, ну перестань, иду уже, иду. Ты бы уж не трогал Лизу, она и так помощница мне.
— А кто ее трогает? Я только и пекусь, чтобы девка себя не замарала.
— Да не замарает, не цепляйся, слушает она меня. А уж Максимку – так и вовсе Лиза вырастила.
— И чего теперь, молиться нам на Лизку? Аверьян горячо зашептал, схватив Евдокию за талию: — Знай, Дуня, что Лизка – отрезанный ломоть, выросла девка. А Максим – наследник. Попомни – наследник!
— Да знаю я, отпусти, вздохнуть не могу. Эх, Аверьяша, ты же добрый был. Откуда у тебя злоба взялась?
— Был добрым, а теперь богатым хочу быть. – Он притянул Евдокию, уткнувшись губами в ее плечо.
***
Лиза никак не могла уснуть. Чуть поодаль посапывал Максимка, распластав руки, набегался за день, уснул, как только до постели добрался. А Лиза лежала с открытыми глазами, вспоминая раненого. «Скорей бы утро, узнать, жив ли, оклемался ли хоть маленько. Ох, как хочется, чтобы жив был, взглянуть бы на него еще раз, у нас тут нет таких, он хоть и раненый, а какой-то…»
Лиза так и не могла решить, какой же он этот раненый, что не дает ей уснуть мысль о нем. И только глубокой ночью провалилась в сон.
— Ты куда? – Спросила Евдокию, заметив, как Лиза собирается. – Куда собралась?
— Так я же управилась, — оправдывалась девушка.
— Ну, управились, а собралась-то куда?
— К дедушке схожу, узнаю, как он там.
— Вчера почти до ночи была. Утром зачем тебе? Или нездоров дедушка?
— Здоров, здоров, — Лиза искала причину и от волнения теребила цветастый платок.
— Ой, погоди, а и впрямь надо сходить. Я же молока хотела отнести. Возьми кувшин, да налей свежего молочка, отнеси дедушке.
— Я мигом! – Девушка едва скрывала радость, и мыслями уже была в дедовом доме.
— Ну как он? – Спросила она первым делом, как только переступила порог. – Деда, маменька молока передала, — поставила кувшин стол, — может и он, сердешный, — кивнула в сторону раненого, — попьет.
— Ишь, ты, какая быстрая, дай оклематься парню. Просыпался утром рано, я перевязал его, — он подошёл и взглянул на Андрея, — глаза открыл, бормочет чего-то. Следом подошла Лиза.
Андрей смотрел на седовласого хозяина дома, не понимая, где он. И вдруг снова то же самое видение, что и накануне. Эти карие глаза, цветастый платок и темная коса.
— Где я? – Прошептал парень.
— Да пока что у меня, ты молчи, отдыхай, знай, сил набирайся, а потом я тебе отвара целебного дам. Звать-то тебя как, помнишь?
— Андрей, — прошептал парень.
— Ну и слава Богу, память с тобой, не растерял. – Хозяин дома наклонился ниже. – А как здесь очутился, помнишь?
— С прииска я, на пристань шел. А потом на конях… погнались… стреляли.
— Вона как! Выстрел-то я слышал, в тебя, значит, пальнули, лихоимцы. Много сейчас всякого люда ходит, кто-то разбойничает, кто-то революцию защищает, кто-то царя, эх жизнь…
Андрей вновь перевел взгляд на Лизу и попытался улыбнуться и даже приподняться. – Э-эээ, милый, лежи, рано тебе еще, проваляешься тут не одну неделю, — остановил Иван Макарович. – А ты, Лиза, беги домой, а то хватятся тебя там.
— Лиза, — прошептал Андрей. Теперь он узнал, как зовут то солнце, что склонилось к нему вчера. Сознание его путалось, догадывался, что девушка, наверняка, спасла его, почти недвижимого.
Он разглядывал избушку деда Ивана, небольшую, бревенчатую, с печкой-лежанкой, лавкой возле печки. В углу иконы, под ними сундук с коваными замками. У окна деревянный стол с керосиновой лампой. После долгого пребывания в тайге Андрей почувствовал запах настоящего дома, чем-то напомнившего его малую родину. У деда Ивана было тихо, спокойно, разве что пес во дворе залает и тут же смолкнет. Сам дед Иван присаживался частенько у окна и подшивал валенки, готовясь к зиме.
Поправлялся Андрей медленно. Организм хоть и молодой, но истощен работой в тайге, застужен дождем, ветром и скудной пищей. Через неделю он вставал и выходил на крыльцо, смотрел на осеннее солнце, на горы, видневшиеся на горизонте, на самых больших вершинах уже лежал снег.
— Иван Макарович, я как только сил наберусь, так уйду, а то загостился у вас.
— Куда же ты пойдешь? Слаб еще, еле на ногах стоишь, рана еще не зажила. Пройдешь версту и упадешь, всё твое лечение насмарку сойдет. Нет уж, отлеживайся туточка, я один живу, жена моя еще в прошлом годе Богу душу отдала. Дочка у меня есть, да внучка и внук. Внучку ты каждый день видишь, прибегает.
Андрей смутился, отвел взгляд, вспомнив Лизу. — Ну, если не помешаю, на том спасибо. Я отблагодарю. Вы же мне жизнь спасли. Андрей стал глазами искать свой мешок. Хозяин сразу понял, в чем дело.
— Поклажу свою ищешь? Так вон она, под лавкой, рядом с тобой мешок был, прихватил его, так и кинул под лавку.
— Это хорошо, что прихватили, — Андрей на слабых ногах доковылял до лавки, с трудом наклонился, держась за плечо, сел, развязал мешок из грубого холста. – Иван Макарович, у меня тут заработок, — он посмотрел на хозяина, — вам, я гляжу, можно довериться, — Андрей развязал мешочек поменьше, достал россыпь золотого металла.
— Это чего же у тебя? Никак золото? – Ахнул дед Иван. – Так ты что, разбойничал?
— Нееет! Иван Макарович, нет! Честно в тайге золото мыли. Попал по случаю в артель копачей. Копают, золото находят. Ну и я с ними все лето. Хоть сейчас отдам за жизнь мою спасенную.
— Убери! – Строго сказал хозяин. – Коли правду сказываешь, прибери, спрячь подальше от людских глаз и никому не показывай. Золотишко… оно до добра не доводит, посягнут на него, а там и на тебя…
— Да я же с вами хотел поделиться.
— А не надо мне, зачем оно. Всё у меня есть. Я хоть и не богат, зато живу спокойно.
***
О том, что у деда Ивана жилец появился, Аверьян вскоре узнал. Через две недели Андрей уже помогал Ивану Макаровичу по дому, не мог сидеть, сложа руки. Заметив, как преобразился забор у деда, Аверьян затеял перекрыть баньку, а то крыша прохудилась. — Как здоровьице, Иван Макарович? – спросил он тестя.
— Да слава Богу, не жалуюсь, — сдержанно ответил дед Иван.
— Я гляжу, помощник у тебя объявился. Откель же он взялся?
— Так то друга моего давнего сынок, далеко друг-то живет, а сын в наши края подался, да приболел, вот и приютил я его.
— Ну-ну, — Аверьян хитро прищурил глаза, — вижу, не сидит без дела. А я вот чего думаю, Иван Макарович, может крышу перекроем, раз у тебя помощник есть. Втроем-то легче. Твоим же внукам банька-то останется.
— Ты, Аверьян, про внуков мне не напоминай, я и так про них помню. Через неделю придем, поможем.
…ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >