Письмо от брата Настя подала Максиму дрожащими руками, села на лавку м с Евдокией. – Ну, читай, сынок, что там Андрей с Лизой пишут, дают ли добро на вашу с Настей свадьбу.
Максим сел ближе к лампе и стал читать.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
«Во-первых строках письма кланяемся с Лизой матушке нашей Евдокии Ивановне, Максиму и Насте. Надеемся, что все здоровы и читают нашу весточку.
Обращаюсь к тебе Настя, как старший брат. Оставил я тебя в помощь Евдокии Ивановне, а ты вместо того, чтобы быть послушной помощницей, вздумала столь рано замуж выходить. Годов тебе совсем мало, семнадцатый пошел, рано, Настя, рано».
Настя и Евдокия переглянулись, в глазах появилось заметное волнение, Максим перестал читать и даже закашлялся, набрал ковшом воды и сделал несколько глотков.
«Так что прими в первых строчках мой укор, сестрица и не держи обиду. Как никак отвечаю за тебя. И есть в этом и моя вина, что оставил и не забрал тебя в город.
Но раз уж вы с такой просьбой обратились, видно, решение ваше твердое, хоть и молоды оба. Обращаюсь к тебе Максим. Мы с Лизой несказанно рады, что вернулся ты живым и невредимым. И уж надеюсь, что хорошо подумал, прежде чем к Насте свататься.
А посему даю вам свое согласие, раз такое дело. Мы с Лизой намаялись, пока поженились, да по тайге набегались, потому и не желаем, чтобы и вы мучились ожиданием. Раз так решили, знать тому и быть. Примите наше с Лизой благословение. И слушайтесь во всем Евдокию Ивановну, нашу матушку. Как она усмотрит, так и будет. Береги, Максим, Настю, она еще больно молода.
Будь умницей, сестрица. А уж я позабочусь о твоем приданом. Приедем, как сможем, но скоро не обещаем, потому как ждем с Лизой первенца.
Кланяемся вам, наши родные».
Щеки Насти стали пунцовыми, она теребила кончик косы, взволнованно перебирая пальцами. – Ну, так значит, есть согласие от Андрея, — нарушил молчание Максим. – Распишемся с Настей…
— Ну, дети, хоть и пожурил Андреюшка, справедливо пожурил, но согласие свое дал. Не могу понять, чего же вы молчите? Разве не слышали, Лиза дитё ждет, внук или внучка у меня будет.
И только после этих слов Максим и Настя опомнились, спало напряжение, Максим запустил пятерню в свои вихры: — Лизка значит племяша родит, слышишь, Настена.
— Да уж скорей бы, да подрос бы быстрей и к нам бы приехали.
— Ну, это еще дождаться надо, — Евдокия поднялась, — на покров и распишут вас. Обвенчаться бы…
Максим засобирался. – Пойду я, поздно уже.
— Ты хоть подтопил? А то спать-то холодно будет.
— Не замерзну, — бодро пообещал он. С той поры, как сказал Максим матери о Насте, спать оставался в бане. Избенка деда Ивана была занята другими людьми, переселенцами, которых сердобольная Евдокия пустила на зиму. Выгонять было стыдно с малыми детьми, потому и спал Максим не в доме деда, а в бане, застелив полок старым полушубком. Но все равно люди судачили. Кто с добром, а кто со злом. Дескать, прижила Евдокия невесту сыну, и живут они теперь под одной крышей.
Евдокия только отмахивалась: — Ветер дунет, тучи разгонит, так и разговоры уйдут, как поженитесь.
Годы, словно вода в быстрой реке: бегут, отсчитывая год за годом. Меняется время, жизнь меняется. Тяжелое, но счастливое было время у Максима, Насти, Андрея и Лизы. Великая Отечественная война оборвала мирную жизнь, разбросав людей по фронтам, тяжким бременем легла на плечи тыла, поставив задачи, выпускать военную технику, кормить и одевать страну. А тяжелее всего было ожидание. Ждать весточки с фронта и ждать возвращения близких.
Был на фронте и Максим. Призвали в сорок втором, в сорок пятом вернулся живым, хоть и был ранен два раза. Настя из глазастой егозы превратилась в стройную женщину. Вместо косы – волосы собраны в тугой пучок, у глаз – легкие бороздки, словно годы отсчитывают. А глаза у нее такие же, как прежде – влюбчивые в собственного мужа.
Вихры Максима поредели, и седина появилась на них у висков, складки легли на лбу, лицо было обветренным. Для Насти и Евдокии лицо его было самым родным, с каждой морщинкой, с каждой сединкой.
У Евдокии уже не было той расторопности, что раньше, ходила она медленно, от того и переживала, что медлительной стала.
Две дочки, уже почти взрослые, повисли на шее у Максима. – Девчонки мои родненькие, мое бабье царство (так он все годы называл свою семью: мать, жену и дочерей), как же я скучал по вам.
Прижимаясь к небритой щеке мужа, плакала Настя, вытирала платком слезы Евдокия. – Дождалась я, сынок, не чаяла, что дождусь.
Мирная жизнь снова настала, обрушив на людей множество больших и важных для страны дел.
Через четыре года после войны дали Максиму направление на ремонт дороги, ведущей в Туву. Была там раньше вьючная тропа, потом дорогу проложили, хоть и узкую, опасную, но повозка, да и машина могли пройти.
— На сколь уезжаешь? – Спросила Настена, закинув на плечо полотенце.
— Говорят на месяц. Не печалься, Настёна, не на войну же иду, дело нужное, дорогу подремонтировать, соскучиться не успеешь, как вернусь.
— Да уж, не успеешь. Я в войну наскучалась по тебе, мне теперь хоть на день уедешь, все равно места себе не нахожу.
— Ну чего ты, убери слезу, матери не показывай, и так переживает. Лучше Анюте помоги, да и за Машкой приглядывай.
Послышалось, как шаркает усталыми ногами Евдокия. – Максимушка, я тебе носки связала, теплые…
— Маманя, да ты чего? Лето на дворе, а ты носки…
— А ты возьми, в тайге ночами холодно, а как наденешь, так и ногам тепло.
Максим, чтобы не огорчать мать, положил носки в дорожный мешок. – Ну ладно, царство мое бабье, не тужите, скоро буду.
***
На полуторках Максим вместе с другими рабочими добрался до самой Тувы. Две недели медленно передвигались, работая на разных участках, углубляясь все дальше.
Был среди рабочих местный охотник, подошедший на помощь. – А что Ефим, белке в глаз попадешь? – С любопытством спрашивали мужики. Седовласый Ефим садился на бревно, хитро улыбался. – Было дело, тайга большая, белки много.
— Так ты тут самый главный стрелок, поди, — Максим сел рядом, — на фронте такие на вес золота ценились.
— Да какое там, были и получше. Тут еще не только попадать, а не уставать. Иной охотник постреляет, да и успокоится, а есть такие – без устали в тайге. А я что, у меня ноги тогда еще болели, — Ефим посмотрел на горные хребты, — знавал я одного, вроде и не охотник, но шкурок сдавал больше всех, местные Аверьяшкой кликали…
Максим насторожился, услышав знакомое имя. Да мало ли кого могли таким именем называть, понимал, что не может такого быть, а все же спросил: — А фамилию этого охотника помнишь?
— Да какая фамилия, Аверьяшка и все. Ну, я-то Аверьяном звал. А ты чего вдруг спросил?
— Да любопытно мне, знал я одного Аверьяна Прокопьевича, — задумчиво ответил Максим. – А где сейчас может быть этот охотник?
— Да где-то за Малым Енисеем, слышал, после войны к староверам прибился. А так вроде один всегда.
— А укажи мне, где это место, — предложил Максим, — завтра подвода туда пойдет, проверить хочу.
— А за Енисей как? Ежели только староверы лодкой переправят. Но они чужаков не любят, осторожничают. Как в сорок четвертом Тува в союз вошла, так и не высовываются, побаиваются, чтобы не трогали их, — сообщил Ефим.
— А я попытаюсь, авось договорюсь, вот только у начальства отпрошусь. А что? Почти весь участок выровняли, время есть, ну а потом домой.
Поехал Максим с товарищем, с Колькой Клычковым, с которым тут же познакомился. Колька геологов вез. На машине не пройти, отправились на подводе. Когда показалась деревенька староверов, соскочил, увидел мужика бородатого в светлой длинной рубахе, кинулся к нему с вопросом.
Мужик только плечами пожимал: — Ну, если только Аверьяна нашего позвать…
Максим как взглянул на Аверьяна – совсем другой человек. Опустил виновато голову: — Зря побеспокоил, не он это. Да и не может его тут быть, унесла тогда река лодку, в которой отец был, после того никаких известий, поговаривали в селе, что за кордон ушел.
— Погоди, — окликнули Максима, — тут верст через десять скит есть, живет там какой-то Аверьяшка, говорят, охотником был, а сейчас в скиту свой век доживает.
— А какой он? Выглядит как? – Спросил Максим.
— Да как сказать, невысокий, борода… а более ничего не знаю.
— Ну что, Николай, дашь мне полдня? – Спросил Максим.
— Куда же ты один в тайгу? А как заблудишься? Не брошу тебя, подводу тут оставлю и с тобой пойду. Уж затронула меня твоя история, а вдруг повезет, всяко в жизни бывает.
Скит был старым, огороженный деревянным высоким забором, защищающим от диких зверей. – Живут тут самые ярые староверки, доживают свой век, — шепнул Николай, они тебя и близко не подпустят. – Вдоль забора показалась старушка, одетая во все черное, платок до самых глаз натянут.
— Доброго здоровья, бабушка, — крикнул Максим, — как бы нам Аверьяна Прокопьевича повидать.
Старуха засеменила быстро и скрылась за забором.
— Нет, не добьешься от них ничего, замкнуто живут, сказал Николай, — а ну погоди, — он снял ружье и выстрелил в воздух. – А теперь подождем.
На выстрел выглянул старик. Но вышел не с пустыми руками. С ружьем.
— Чего шумишь, людей Божьих пужаешь? – Скрипучим голосом спросил старик.
Максим подошел ближе. Лицо у пожилого мужчины осунувшееся, у глаз пролегли борозды, отпущенная борода седая, а глаза… Максим увидел его глаза, которые никогда не забывал. – Батя, ты ли это? – Спросил наугад, потому что не был до конца уверен.
Старик приложил ладонь ко лбу, чтобы лучи, пробивавшиеся сквозь ветви, не мешали разглядеть чужака. Максим подошел почти вплотную. – Неужто, на меня с ружьем, Аверьян Прокопьевич? – Спросил он.
Мужчина вздрогнул, губы затряслись, много лет его никто так не называл. Он засомневался, в самом ли деле видит перед собой чужаков, или привиделось ему.
— Так ты кто будешь? – Заскрипел старик для полной уверенности в своих догадках.
Максим снял дорожный мешок, стянул с себя кепку. – Зовут меня Максим Аверьянович. Дорогу приезжали править. Да сказали мне про охотника Аверьяна, захотел сам увидеть… Отец, ну скажи, ты ли это?
— Максимушка, а я ведь по глазам твоим догадался… это сколь же годов прошло… может привиделось мне…
— Не привиделось. Здравствуй, батя!
Аверьян протянул трясущиеся руки, разглядывая взрослого поседевшего сына. Наконец обнял, склонив на грудь голову с редкими седыми волосами, заплакал беззвучно, только плечи его тряслись от слез.
— Не плачь, батя, я это, живой.
— Как же ты здесь?
— Земля слухами полнится, имя твое сказали, так сердце и затрепыхалось. Так ты оказывается здесь жил, а что же домой не вернулся?
— Прости, Максимушка, не мог я вернуться, виноват я. Бросил вас, золото треклятое унес… Афонька-то обокрал меня, хорошо, что хоть жизни не лишил. Прибился я тут к староверам, так и жил, а домой боялся вернуться, думал, не примите, да и власть там другая, тогда боязно было, а нынче поздно. А уж как занемог, в скит отправился, живу тут рядом в избушке, старушкам дровишки собираю, печку топлю, ягоду собираю, помогаю, чем могу. Он вскинул мокрые глаза на сына: — Но я помнил, всегда помнил о вас, думал… Максимушка, как Дуня? Жива-здорова?
— Жива, здоровье, правда, уж не то. Живет с нами. Жена у меня Настёна, две дочки, Анюта и Маша.
— Ах ты, дочки говоришь… а я всё маленьким тебя помню… а тут дочки…
— Да, батя, дочки, годов-то мне уже много. Я не только отец, но и дед. Старшая Анюта внука родила, замужем она. А младшая еще в школе учится. – Они присели на огромный ствол поваленного дерева.
— А Лиза-то как? – Аверьян виновато взглянул на сына. – Обидел я ее, прости, Господи, мою душу, — он перекрестился. – И жениха ее обидел, препятствовал им…
— Да уж сколь лет как муж и жена. Два сына у них… было… Старший Саша в сорок третьем погиб, хороший был парень, умный. А младший Ваня, как и Андрей Игнатьевич, горняком будет, учебу заканчивает.
— Ох, горюшко, сыночка потеряли… — А войну-то как пережили?
— Пережили, слава Богу, воевал я, батя, ранен был.
Старик с гордостью и восхищением смотрел на сына. – Ты, Максимушка, сынок мой… воевал значит? – Аверьян начал что-то искать во внутреннем кармане, волнуясь и торопясь, достал аккуратно сложенную бумажку, открыл и показал сыну: — Максимушка, я ведь тоже чем мог, помогал, глянь, это мне за охоту, за шкурки сданные, вот благодарность, уж больно хотелось помочь… против супостата я старался…
— Удивил ты меня, отец, не знал я, что таким знатным охотником станешь.
Аверьян махнул рукой: — Да какое там, пустое это. Скажи, сынок, как вы там живете, а я хоть послушаю, да нагляжусь на тебя, надышусь тобою.
Максим долго рассказывал о жизни в селе, про односельчан, которых Аверьян, хоть и не всех, но помнил. Удивительно ему было, что тех, кого молодыми помнил, стали дедами, а кого-то уже нет. Удивительно было, что сын, сидевший рядом, в глухой тайге, давно не мальчишка, а поседевший отец, дед, фронтовик.
— Вот что, батя, собирайся, домой поедем.
В глазах Аверьяна снова появились слезы, он часто заморгал, схватил сына за руку. – Благодарствую, Максимушка, не держи на меня зла. И Дуне кланяйся, прощения прошу у нее, скажи, помню ее, никого более на свете нет у меня дороже, чем ты, Дунюшка и Лиза. Были бы крылья, полетел к вам сам, да, видно подрезала мне жизнь крылья мои, не могу я, сынок.
— Почему? Что тебя здесь держит?
— Хорошо ты живешь, Максимушка, живи и дальше, не поминай лихом отца своего. Поздно мне возвращаться, немощный я…
— Так я тебе помогу, да и место у нас есть, у меня дом отдельный, а мать одна живет, во дворе мы с Андреем времянку поставили, там тебе и место найдется.
— А Андрей-то как? Где они живут с Лизой?
— В городе живут, Андрей часто на прииск приезжает, работа у него такая, начальник участка он, а Лиза в больнице работает…
— Кланяйся им, да прощения попроси от меня.
— Вот сам и попросишь, поехали отец!
Они встали. Николай, спутник Максима, уже махал рукой, напоминая, что до темноты надо вернуться, переночевать хотя бы у деревни староверов, а потом в путь отправляться.
— Поезжай, сынок, а мне уж тут помирать придется. Погоди, мне же с благодарностью подарки тогда полагалось, помнится, рубаху вручили и еще вот, ты погоди, постой, — Аверьян, на больных ногах, сгорбленный, пошел к избушке. Вышел через минуту, держа в руках цветастый полушалок. – И платок дали, кто же знал, что я один как перст. Возьми, сынок, это Дуне передай, от меня, пусть не брезгует… а более у меня ничего нет.
— Спасибо, передам. Зря ты не хочешь со мной ехать. Я смотрю, ходишь плохо. Ноги болят?
— Болят, Максимушка, набегался я по тайге, видишь, в катанках лето хожу, мерзнут.
— Как же я забыл? – Максим стал рыться в дорожном мешке, отыскал связанные матерью носки и подал отцу: — Это мать вязала, не пригодились мне, тебе оставляю, носи, согревай ноги.
Аверьян разглядывал носки из овечьей шерсти, как самый дорогой в жизни подарок. Было время, когда на золото он смотрел с жадностью. Но даже золото в этот миг не могло сравниться с этими носками, в которых ощущалась забота и старание Евдокии.
Максим пошел, оглядываясь, останавливаясь. – Кланяйся всем, Максимушка, скажи, Аверьян прощения просит…
Максим рванулся обратно. – Поехали домой! Забираю тебя, отец!
— Максимушка, куда мне отсюда? Немного мне осталось… А ты поезжай, милый, поезжай, — слезно просил он.
Максим с Николаем отдалялись, спускаясь все ниже и оглядываясь. А Аверьян смотрел вслед и шептал: — Прости меня, сынок, не смог я тогда выпрыгнуть из лодки вслед за тобой, да к родному берегу прибиться. Прости, сынок…
***
Максим на фронте только два раза плакал, и никогда дома не признавался в этом. И теперь, после внезапной встречи с отцом, вновь заплакал, когда скрылись из виду. – Ты уж, Николай Петрович, не говори никому, что с отцом я виделся. Не хочу лишних расспросов. Понимаешь?
— Да как не понять, дело семейное, молчать буду. Насчет этого не переживай, слова не пророню, — Николай с сочувствием взглянул на Максима.
…ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >