Телефон, старенький, с трубкой на скрученной пружинкой проводе и отполированной прикосновениями рук трёх поколений Тарасовых, с диском и цифрами, которые даже однажды пришлось прорисовывать заново, так они пообносились, с надоедливым, визгливым звонком, стоял на тумбочке в коридоре.

Татьяна Игоревна, дожив до века спутниковой связи, не признавала сотовых – от них бывает рак, не соглашалась и на радиотелефоны, хотя её сын, Миша, подарил ей комплект из двух таких трубок ещё в позапрошлом году.

— Мам! Ну хорошо же! Ходи хоть по всей квартире, носи трубку, и никаких проводов. Смотри, какие красивые! Серебряные, я специально такие выбирал! — Михаил открыл коробку, вынул оттуда что–то, зашуршал пакетом. — Опять же, вдруг Василиса Трофимовна позвонит? Ну вот, сядешь, будешь болтать, сколько хочешь. Удобно!

Мать недовольно поморщилась, осмотрела положенную на стол Мишкой трубку, поджала губы.

— Цифры мелкие, мне не подойдет. Забери себе, Лёлька твоя любит по телефону болтать, ей нужнее! — сказала она. — И не звонит мне больше Василиса Трофимовна. Не зво–нит!

Миша устало вздохнул. Трудно. Очень стало с матерью трудно: уговорить на что–то, заставить пользоваться достижениями техники, сводить к врачу, вон, давление у неё скачет… Все ж упрямые!..

— Мам! У нас уже есть такой. И ты зря про Олю, она хорошая. Поженимся мы скоро, ты ее не примешь что ли? И что значит мелкие цифры?! Они же ещё с подсветкой! Вот! Вот я сейчас…

Михаил уже вскочил, чтобы всё подключить и позвонить матери, но та остановила его, мягко взяла за руку.

— Миша! Садись лучше обедать! Остыло уже всё! — нашлась Татьяна, быстро вынула из духовки формочку, а в ней, — боги, боги! — сидит, прикрывшись румяной, тонкой корочкой, пирог с мясом, луком и яйцом, любимое Мишино лакомство. Крепкий, в сдобном тесте, с ароматной, сдобренной перцем и приправами начинкой, он исходил прозрачным паром, «дышал», как любила говорить Таня. Корочка то приподнималась, то опадала, а потом замирала, успокаивалась наконец. И вот уже хозяйка перекладывает пирог на блюдо.

Таня любила «красивую подачу», чтоб непременно на фарфоровой подставочке, чтоб лопаточка была, а не просто какой–то там нож, и чтоб тарелочки у гостей были в тон блюду.

— Брось заниматься ерундой! — иногда не выдерживал, глотая слюнки, Петр Борисович, Танечкин супруг. — Клади, и будем есть! Дай, я сам ножом поделю, ну!

И уже тянулся своим тупым, совершенно некрасивым ножичком к святая святых, пирогу.

— Не трогай! — бросалась жена на защиту своего творения. Ведь косичкой тесто по краю выложено, яйцом щедро смазано, а в самом центре пирога — дырочка, и в ней сок, бульон то есть. Значит, хорошее мясо попалось, не обманули в мясницком отделе–то!

Такой пирог, Татьяна была уверена, подавали разве что в ресторане «Метрополя», ну или в «Гастрономе №1», да и то, там он был каким–то приторно соленым. Таня два раза покупала кусочек тамошнего пирога, пробовала и разочаровывалась.

Татьяна Тарасова всю свою жизнь проработала не где–нибудь, а в Большом театре. Конечно, она не танцевала и не пела, совсем нет! Сидела в административной части, отвечала за кассы, билеты, претензии. Теперь всё в прошлом, но этот Мишин телефон, упоминание о Василисе Трофимовне окунули Таню в прошлое…

Именно там, в фойе Большого театра, она познакомилась с самим Ростиславским, премьером и душкой, очень обходительным мужчиной и большим талантом. От него, возможно, и пошла страсть к «красивой подаче».

Раньше Татьяна видела Ростиславского лишь издалека и на фото в вестибюле. Его автомобиль всегда парковался на лучшем месте, отдельную гримерку наполняли ароматы самых сладких мандаринов, которые Сережа Ростиславский обожал и выписывал из лучших садов, а вместо жены дома его ждала преданная такса Эспаньола, коротко Понька. Все домашние дела, как это принято у «богатых», делались специально обученными людьми, а знаменитый премьер медитировал на коврике в гостиной. Понька сидела напротив него и, наклонив голову набок, наблюдала. Она вообще была очень внимательной, эта такса, чувствовала, в каком настроении вернулся хозяин, встречала его в прихожей, виляя хвостиком и улыбаясь своей узенькой пастью.

Лезть к Сергею сразу по приходу было опасно, можно схлопотать тапкой по носу. Сережа танцевал «на износ», так сказать, отдавал себя всего, до самого донышка, очень уставал и долго приходил в себя после каждого выступления. Вечер хозяина, во сколько бы он не начался, был расписан: душ, какой–то травяной чай, потом йога на специальном коврике из вспененного материала, очень приятного, если его надкусить, (Поня как–то попробовала «на зуб» и была наказана).

Йога сопровождалась заунывными пениями, под которые Эспаньола тихо подвывала. Ей становилось очень грустно. Так грустно, что сил нет…

Потом Серёжа вставал, шел ужинать. Иногда к нему в дом приходили гости, «тетки», как их про себя называла Понька. Тётки хихикали и выставляли таксу из хозяйской спальни. Эспаньола рычала и цокала по паркету коготками, сидела некоторое время у двери, а потом уходила на свою лежанку, скручивалась там рогаликом и засыпала. А тётки всё хихикали и хихикали…

Жизнь Ростиславского, Пони, а заодно и Татьяны изменилась в один из смутных октябрьских дней, когда даже вылезать из постели не хочется, потому что от леса, что раскинулся за забором особнячка премьера, тянет таким туманом, что он заливается в дом, как молоко из бидона в большую миску, ползет по полу, щекочет таксу за нос, а потом едва–едва прикасается к высунувшимся из–под одеяла ступням мужчины. От этих неприятных прикосновений тот втягивал ноги, скрючивался, через минуту нехотя садился, потому что будильник трезвонил маршем на всю комнату.

В тот день Ростиславский опоздал на репетицию. Ну, ему можно, он тут не абы кто! Премьер всё же! Без него весь спектакль полетит в преисподнюю. Перед ним все замирали, а партнерши по танцу просто млели от прикосновения «Самого»…

Ростиславского не считал кумиром, пожалуй, только один человек — балетмейстер Данилов.

Сегодня он встретил запыхавшегося, взлохмаченного и недовольного Сережу прямо в фойе, отругал его на глазах у всех, и пригрозил, что в следующий раз заменит на другого танцора.

— Серёжа, помни, дорогой, незаменимых у нас нет. Ноги и руки есть у каждого первого солиста, голова – у каждого второго, у каждого третьего — музыкальное чутье и талант. И я найду того, кто станет следующим после тебя. — Данилов говорил спокойно, хотя руки его немного тряслись. Таня заметила это, потому что стояла чуть сбоку, застыла с курткой в руках, боялась пошевелиться. Балетмейстер держал в руках газету, и она пошла мелкой волной, совсем чуть–чуть, с уголка. Данилов резко выдохнул и зашагал дальше по залу к массивной дубовой двери с позолоченной ручкой. За ней, как догадалась Таня, он хочет спрятаться и удивиться своей наглости. На самого Ростиславского голос поднял! Силен детина!..

Как только за балетмейстером закрылась дверь, Ростиславский то ли хихикнул, то ли всхлипнул, и тут Татьяна уронила сумку. Вышло неловко, из сумочки выкатилась помада, две ручки — красная и синяя, потом флакончик духов. Показала свой уголок записная книжка в кожаном переплете, две конфетки–леденца с мятным вкусом, ну и ещё всякая дребедень, женская, пустячная (скомканные чеки и списки покупок, коробочка с булавками, расческа, и прочее и прочее…)

— Извините, — тоненько проблеяла Таня, как будто это она только что отчитала Ростиславского, дерзнула–таки. — Я… Я…

Она хотела сказать, что ничего не слышала, что вот прямо сейчас всё забудет и никому не расскажет…

Но тут Сережа, секунд пятнадцать посмотрев на её, махнул рукой, подошел к женщине, совсем невзрачной, обычной по своей сути, канцелярской мышке и, присев, стал собирать вывалившееся на пол из сумки Танино скромное имущество.

Слово за слово, хи–хи, ха–ха, и Таня уже улыбается, а Ростиславский галантно расшаркивается перед ней. От него приятно пахнет одеколоном и немного сигаретами. У него длинные, худые пальцы, такое же худое лицо, посередине которого выпирает орлиный нос. Густые, закручивающиеся на кончиках колечком брови очень хорошо подчеркивают темноту и глубину его глаз, нежных, темно–карих, с зеленцой у самого зрачка.

«Потрясающие глаза!» — подумала мельком Татьяна. А тут ещё и комплименты — рекой, и мужчина уже выпросил её телефончик. Таня смутилась сначала, но потом решилась, записала цифры на бумажке, забыв, что замужем, что сын растет, Мишенька…

Сергей обещал позвонить вечером. Как–нибудь вечером. Когда–нибудь. Улыбнулся так тепло, доверительно, нежно даже… Тане так никто никогда не улыбался. Её муж, Петя, был человеком простым, десять классов образования, дальше работа, какие–то там разряды, смены, получки. И походка у Петра тяжелая, как будто каждая нога по пуду весит, и комплименты он жене не говорил, так только, промычит что–то в темноте, и захрапит. Обычный в общем–то, среднестатистический мужчина. И Таня всегда считала себя обычной. А оказалось, что нет! Что у неё очень красивые глаза, и талия с бедрами гармонично слеплены скульптором–Богом, и щечки–яблочки, и…

И всё это в фойе Большого театра! Господи! Татьяна и представить себе не могла, что её можно ТАК описать, слушала, хлопала глазами и глупо улыбалась.

А Ростиславский сунул ей в руки сумку, забрал бумажку с телефоном и ушёл.

Тарасова только потом одумалась, ругала себя последними словами, а потом стала бояться, что он позвонит, попадет на мужа, взболтнет что–нибудь (с них, с этих актеров, станется)!.. И тогда начнется…

Пётр был не очень ревнивым. Но мало ли… Татьяну он очень ценил.

Ради неё сделал своими силами ремонт в квартире, работал за двоих, накопил на колечко с бриллиантом и тогда сделал предложение.

И вот этот её громогласный Петя возьмет трубку, а там, в трубке, Сергей Ростиславский, премьер Большого театра. Что они скажут друг другу? Страшно даже подумать!

Нет, Татьяна мужа любила, изменять ему не хотела, гордилась семьей, сыном, но…

В любой женской голове может родиться это «но». Могло бы быть лучше, красивее, романтичнее… Может, поспешила с Петром? Думала тогда, по молодости, что никто замуж не позовет, кроме него, вот и согласилась, а надо было ждать Ростиславского…

Да и что тут такого, если они с Сережей просто поговорят по телефону?! Ну не монашка же Таня, не в келье живет! Он, может быть, по работе что–то спросит!..

«Глупо, конечно. Что может спросить Ростиславский меня, Таню Тарасову, по работе?! Как делать эти их фуэте? Или как проверять наличие билетов в кассах города? Нет… Нет, это все глупые оправдания, но… Опять это «но»! — Таня задумчиво размешивала несуществующий сахар в пустой чашке.

— Танюш, ты чего? Замечталась? — погладила её по плечу начальница, Вера Ивановна.

— Нет, нет, просто так… — нахмурилась Татьяна, отставила чашку, стала перебирать какие–то бумаги на столе.

— Ну и как ты его нашла? — села рядышком Вера Ивановна, доверительно наклонилась к сотруднице. — Говорят, вблизи он страшненький, рябой. Да?

— Да про кого вы, я не понимаю! — возмущенно переспросила Таня.

— Да знаешь ты, про кого. Ой, Татьяна! Смотри! Он многим голову закружил, очень многим! Говорят, один костюмер у нас была, кажется, Дашенька. Очень смышленая, хорошая девочка, только–только после учебы поступила по каким–то связям. Так он её вмиг окрутил, к себе затащил, ну а там…

— Что? — подняла на начальницу глаза женщина. — Ну что там?! Вера Ивановна, дорогая! Я не девочка и не костюмерша, у меня давно семья, сын растет. Ну кто меня может куда затащить?! Извините, мне работать надо.

— Ну работай, рыбонька, работай. Не отвлекаю более, — развела руками Вера и ушла к себе в кабинет. Она много раз видела Ростиславского вблизи, очень близко, вот как сейчас Таньку. Лет семь назад Сережа ухаживал за Вериной дочкой, Людмилой. Она же тогда тоже здесь служила, в театре, десятая в пятом ряду, посредственная балерина, но в Большой прорвалась, видимо, была лучше других посредственностей. Ну так вот там, в этом самом пятом ряду, её и увидел Ростиславский.

Сережа приезжал к Людочке домой, в старую, с высокими потолками и окнами в пол квартиру, флиртовал и кокетничал, чем очень раздражал Веру Ивановну, иногда даже «похищал» Люду, увозил к себе, а потом Людка, дурная голова, родила от него ребенка, растолстела, подурнела, а Ростиславский ребенка не признал, обвинив Людочку в измене. Можно было поднять шум, раструбить о бесчинствах балеруна, но Вера не стала, взяла деньгами. На те деньги купили Людочке с сыном загородный домик, живут теперь, не тужат.

Сергей тогда был моложе, шустрее, а теперь, вон, сдал, на зрелых его потянуло, усмехнулась Вера, вынула из ящика письменного стола флакончик с нюхательной солью, «затянулась», поморщилась, став похожей на мопса, и принялась что–то писать…

Про Ростиславского Таня не забывала ни на миг. Думая о нём, чуть не забыла расплатиться в столовой, чуть не проехала свою остановку, мельком просмотрела Мишкину домашнюю работу по русскому, не обратила внимания на двойку в дневнике. Всё это мелочи, пустяки, суета. А Ростиславский — небожитель, который обещал позвонить…

Этим вечером он так и не позвонил. И следующим тоже. Таня вздрагивала от каждого звонка, бежала к телефону, опережая сына, хватала трубку, алёкала, потом разочарованно вздыхала – не он…

«Ну, с другой стороны, — лежа и слушая, как тикают на кухне часы, как сопит рядом Петя, как за окном сигналят запоздавшие машины, думала Татьяна. — Вот позвонит он, а что я ему скажу? О чем мы будем разговаривать в этой моей узенькой прихожей, душной и темной?! О чем? О том, как удачно сегодня получился пирог, или о том, что Мишка уезжает весной в какой–то спортивный лагерь? Нет, о сыне Сергею будет не интересно, чушь какая в голову лезет! Надо что–то про искусство! Да, точно! Завтра же схожу в библиотеку, надо почитать про балет что–нибудь».

Сходила, взяла толстенную книгу, дома сказала, что руководство велело всем повышать культурный уровень. Миша жалел мать, склонившуюся над мелкими строчками, Петя посмеивался, а Татьяна читала, путалась в фамилиях, выписывала что–то, хмурилась. Не та уже память, не та…

Поня с интересом наблюдала за хозяином. Он сидел в кресле и рассматривал какую–то бумажку, потом стянул с журнального столика и поставил к себе на колени телефонный аппарат, набрал номер, но тут же ударил по рычажкам.

— А зовут–то её как? Марина? Светлана? Господи, ну неужели так трудно было написать имя?! — Мужчина возмущенно хватил кулаком по столу. — Так… Так… Татьяна! Точно, как в «Онегине».

Опять стал набирать номер. Эспаньола пристроилась у ног хозяина.

— Алло! Татьяна, это вы? Я не ошибся? Очень хорошо, моя дорогая, что я вас застал! Не отвлекаю? — и рассмеялся немного визгливо.

Таня, ни жива ни мертва, стояла в коридорчике и боялась дышать. Он! Он позвонил! И что теперь?

— Нет, что вы! Я совершенно свободна! — соврала она, хотя на кухне жарились котлеты, вот–вот муж придет с работы, Мишка ушел на тренировку час назад, тоже вернется голодный.

— Ну раз свободны, то, может быть, мы встретимся? Я знаю один уютный ресторанчик на окраине города. Там подают медвежатину. Таня, вы любите медведей? — И опять рассмеялся.

«Чего он всё хохочет? — испугалась Татьяна. — Насмехается что ли?»

— Я… Да я… — стала мяться она. Откуда ей любить медвежатину–то?!

— Ну тогда оленину. Давайте закажем оленинку. Нежное мясо, вам понравится! Куда прислать машину? — поинтересовался премьер.

— Нет… Я не могу… Я… — И вдруг назвала адрес. Глупая, наивная, соскучившаяся по мужскому галантному вниманию возрастная женщина! В ушах всё звенит, сердце бухает так, что кажется, сейчас разорвется, голова разболелась. Хорошо, хоть котлеты дожарила, оставила мужу записку, что уехала по делам, уложила волосы и нашла–таки в шкафу достойное «оленинки в ресторане на окраине города» платье.

Автомобиль припарковался у подъезда Таниного дома через двадцать минут, водитель сам поднялся, позвонил в дверь. Вслед за ним по лестнице шел Пётр.

У двери вышло совсем неловко, ведь водитель так и сказал, что прибыл от Сергея, что тот ждет…

Татьяна покраснела, встретившись глазами с мужем, стала сбивчиво объяснять что–то, потом совсем тихо добавила, что едет «по работе». Пётр кивнул.

— Надо, так надо. Тань, случилось что? — крикнул он уже ей в спину.

— Нет. Хорошо всё. Хорошо. Ты иди, ужин готов.

Хлопнула входная дверь, затянула внутрь квартиры Петю, его простую, «десять классов образования» любовь, по лестнице потянуло котлетами, загавкала в соседней квартире собака. А Таня села в машину и зажмурилась…

Оленина была превосходна, Сережа чуть грустноват, как будто рассеян, все оглядывался. А официанты исподтишка рассматривали Таню, она это чувствовала.

— Вы здесь часто бываете? — спросила она своего кавалера.

— Бываю. Я не стану вам лгать, Таня, я ловелас. Женщины — моя слабость. И я приезжал с ними сюда. Но вы… Вы… — тут он взял её за руку, погладил чуть суховатую кожу на тыльной стороне ладони, рассмотрел ухоженные ноготки, старый шрам от ожога и… И поцеловал эту самую Танину руку, которой она каких–то полтора часа назад месила фарш в большой обливной миске.

— Что я? Я совершенно простая. И… — испуганно выдернула она руку.

— Простота? Нет. Вы многогранны, начитаны, я сразу это понял. Вы любите балет. Я не спрашиваю, утверждаю. Вы были на моих спектаклях? — Сережа чуть наклонил голову, его нос стал как будто ещё длиннее. — Хотя, не отвечайте. Мой вопрос бестактен. Я подарю вам билет. На лучшее место. Всё! Хватит о работе! Давайте кутить!

Он хлопнул в ладоши так, как это делал именно на работе, там, на сцене, тут же засуетились вокруг столика официанты, полилось в бокалы вино, красное, как бычья кровь, сверкающее рубиновыми каплями под огнями люстр…

Татьяна вернулась домой ближе к одиннадцати. Мишка слушал музыку у себя в комнате, муж уже лег спать.

— Ты чего так поздно, мам? — поинтересовался Михаил. — На свидании была?

Таня вспыхнула, хорошо, что в прихожей тусклая лампочка.

— Ну что ты выдумываешь?!..

И вот тогда в их жизни появился некий персонаж – Василиса Трофимовна, якобы Танина давняя подруга, «не виделись сто лет». С ней Татьяна проводила время, или, усевшись на табуретку, разговаривала по телефону. Не часто, но всё же именно с ней.

— И откуда она? Василиса твоя Премудрая? — спросил как–то Петя. В жизнь жены он особенно не лез, в мыслях не было её в чем–то подозревать, но было любопытно.

— Из Лаговского, — нашлась Таня. Она что–то читала про это место, какой–то балетмейстер был оттуда родом. — Я там отдыхала, мы познакомились, ну и вот…

Петра ответ устроил. Лаговское — хорошее место. Он там однажды рыбу с друзьями удил, знавал и Василису. Хорошая девчонка была, только уж очень колючая. Так и не сложилось у них… Вот как жизнь–то закрутилась, Таня с ней знакома оказалась. Повидаться может быть? Нет, покачал Петя головой, ворошить прошлое ни к чему. Совсем ни к чему…

С Сергеем Татьяна встречалась достаточно редко. Он водил её в ресторан, вел беседы «о высоком», цитировал классиков, а Таня радовалась, что взяла тогда книжку, прочла её от корки до корки, могла теперь поддержать беседу.

Что будет дальше? Да какая разница! Это просто легкое увлечение! Нет, Таня не изменяет мужу. Они с Сережей даже не целуются! Просто хорошая компания, они собеседники — что в этом такого?!

Если «Василиса Трофимовна» звонила Татьяне домой, это было неловко, приходилось шифроваться, но разговор тем не мнее занимал порой полчаса–час. Мишка фыркал, маялся, потому что ждал важного звонка, Петя тоже ждал, но не звонок, а жену, а она взахлеб говорила об Анне Павловой, Авдотье Истоминой, Агриппине Вагановой.

Василиса Трофимовна на том конце провода восхищалась Таниными познаниями, а Поня любовалась хозяином — такой он стал спокойный, тёток в дом не водил, стал как будто ласковей, к Поне внимательней, йогу забросил. Вместо неё вот так сидел и разговаривал по телефону. Налаживается, поди, жизнь–то!..

И вот однажды Сережа сказал, что устал от «казенных» мест, и пригласил Татьяну к себе.

— Хочется домой. И вам любопытно же, как я живу! — улыбнулся он. —К тому же собака у меня приболела. А она такая чувствительная, нежная, скучает по мне. Давайте поедем, кофе выпьем, я покажу фотоальбом, который еще от прабабушки остался. Вот там все великие есть. Поехали, а? — Он говорил так спокойно, совершенно не наиграно. Таня даже растерялась.

Да, она слышала про Сергея много всякого, но ведь люди меняются, правда же? Ему с ней интересно просто как с человеком, искренне интересующимся балетом, этой таинственной, возвышенной жизнью. Да и годков Тане столько, что только на чашку кофе и пригласят. И стало жалко болеющую собаку, и холодный ноябрьский день был уныл и невнятен, хотелось чего–то уютного, забавного что ли…

Поехали. Таня вышла из машины, осмотрелась. За кованными воротами особнячок, так себе архитектура, под старину, но всё как–то нарочито преувеличено — слишком много колонн, балкончиков, башенок, какой–то лепнины. Ну тут на вкус–на цвет, как говорится…

По засыпанной гравием дорожке дошли до дома, поднялись по широкой лестнице, постояли, вдыхая запах мокрой листвы. Херувимы на постаментах в саду были все облеплены этими листьями, и Сереже это показалось забавным, он рассмеялся, запрокинув голову, потом послышался собачий лай, за стеклянными дверьми замелькал Понин хвостик.

— Прошу! — Сергей распахнул дверь и впустил гостью.

Они смотрели друг на друга — Таня и Поня — смотрели внимательно, изучали, принюхивались. Да, Таня тоже принюхалась. Что–то не то… В доме не пахнет домом, наконец поняла она, уютом, какими–то привычными вещами. А ведь у каждого дома, квартиры, избы есть свой, «хозяйский», запах. Гуталин или выпечка, кожаная мебель или стиральный порошок, мыло, краска, герань, собака или кошка, — да что угодно может быть этим запахом, но он непременно есть.

Вот у Тани всегда пахло немного чистым бельем и «кухонными» запахами, чаще всего яблоками и пирогами. А тут совсем ничем не пахнет… Как будто стерильная пустота.

Чистые мраморные полы, тускло–серые стены, унылые, с черно–белыми фотографиями Ростиславского в различных амплуа.

— Сергей, а где у вас кухня? — спросила Татьяна. Ей вдруг захотелось вдохнуть в этот дом что–то приятное, добавить теплоты, разжечь очаг, приготовить, испечь, пожарить, заварить чай. Интересно, здесь есть мята или лимон, на худой конец? Можно сделать такой ароматный, немного терпкий, сладкий чай, к нему быстренько сварганить сырников и…

«Я веду себя, как мать или бабушка, приехавшая в гости к ребенку!» — с ужасом подумала Таня, посмотрела на Поню. Та тоже так думала, совершенно точно!..

— Кухня? Танечка, милая! — рассмеялся Сережа. — Проходите! Сюда! Вот в эту дверь!

Таня прошла, куда велено, ожидая, что увидит роскошную, просторную кухню, где не то, что готовить, а танцевать можно!

В первый раз, когда она пришла к Пете знакомиться с его родителями, то тоже обосновалась на кухне. Будущая свекровь любовалась девушкой, а та что–то готовила, помогала.

И тут надо срочно что–нибудь приготовить! Просто и быстро, но очень вкусно. Ему, Ростиславскому, это просто необходимо! Он не одомашненный какой–то, вот и вертится между женщинами…

Дверь открылась совершенно бесшумно, как будто за ней стоял лакей и угождал гостье. В комнате было темно и душно пахло розами.

Эспаньола фыркнула и поцокала прочь. «Нет, эта такая же!» — говорил её хлещущий воздух хвостик.

Таня хотела уточнить, где на этой странной кухне включается свет, но услышала только:

— Раздевайся, Танюша. Я сейчас. — И ушел куда–то.

Её брови поползли вверх, руки задрожали, все мысли о «высоком», о балете, напрочь выскочили из головы, а ноги сами понесли свою хозяйку к выходу. Ей казалось, что Петя вот прямо сейчас с укором смотрит на неё, качает головой. Стыдно! Господи, она совсем потеряла голову! Ужасно!

Таня выбежала на шоссе, поймала машину, попросила отвезти её обратно в город.

А Ростиславский удивленно озирался по сторонам в своей большой холодной спальне. Розы в вазах давно завяли, а он и не замечал. И зачем Танюшке понадобилась кухня? Воды что ли хотела? Так попросила бы…

Он ещё побродил, зовя её, а потом сел и вдруг заплакал.

Поня тоже тоненько завыла. Татьяна их как будто бросила, совсем, на всю жизнь…

Она была такая необычная, другая, живая, настоящая, Серёжа даже подумывал, не жениться ли на ней… А она ушла…

Он всё испортил. С ней нельзя было, как Людкой и другими! Она — из другого теста, настоящая. А он со своим «раздевайся»…

… Таня влетела в тихую квартиру, осторожно разулась, ушла в ванную и долго рассматривала себя в зеркале, а потом стала смеяться, сначала тихо, потом все громче.

— Тань, ты чего? — Петя постучался, потом стал скрестись, видимо, испугался за жену.

— Ничего, Петь. Спать пора ложиться… Спать…

«Василиса Трофимовна» позвонила через несколько дней. Таня сначала хотела бросить трубку, но ей вдруг стало жалко и его, Сережу, и заболевшую как будто таксу Поню.

Татьяна утешала, уговаривала не расстраиваться, находила какие–то нужные слова, а Сережа слушал и слушал, сидя рядом с Понечкиной подстилкой…

— Кто там опять был? Ты долго… — кидал жене Петя. — Василиса?

— Да, — выдыхала она. — У неё заболела собака.

— Печально. Тань, я есть хочу. Пирог уже готов? — Пётр вскидывал брови, Таня кидалась вынимать из духовки румяный, с косичкой по краю пирог.

Звонки теперь стали каждодневной рутиной. Иногда Таня откликалась, иногда просила сына сказать, что её нет дома. Надоело утешать, уговаривать, выслушивать, смешить. А прогнать, накричать и велеть больше не звонить она не могла, Ростиславского ей было всё же жалко: ну что вот он там один, в своем сером доме с кучей колонн, да ещё и собака болеет…

Сам Ростиславский ходил по театру, как тень, стал хуже танцевать, а в конце февраля уволился.

— Как же так, батюшка?! — пробасил Данилов. — На кого ж вы нас…

— Незаменимых у нас нет. У вас нет, — поправился Сергей. — Извините…

Про то, что Таня работает здесь, совсем рядом, в кабинетике на третьем этаже, он и забыл. Или жил совсем другими материями, образами.

Последний раз он позвонил в неурочный час, совсем некстати. У Тани был день рождения, гости, большой стол и три смены блюд, она надела нарядное платье, муж подарил ей цветы. Всё было так хорошо, и вдруг звонок…

— Сказать, что тебя нет? — спросил Пётр. — Пусть Василиса перезвонит позже.

— Нет! Нет, я подойду. Последний разочек, Петь… Ну пожалуйста.

Она взяла трубку, Ростиславский сказал, что его Поня родила щенков, и он, хотел бы отдать ей одного.

— Зачем? — не поняла она.

— Ну, просто чтобы хоть у Понькиных детей была ты. Тань, я ведь влюбился в тебя, понимаешь… Ты земная, не кукольная, ты похожа на мою маму… Ладно, извини. Так что, щенка возьмешь?

Она взяла, ярко–горчичного, смешного, нелепого щенка, которого назвали Васей. Васька быстро освоился в Таниной квартире, подружился с Мишкой, но Татьяну привечал больше всех.

Он всегда встречал её у порога, сидел и улыбался своей узенькой пастью. Он тоже понимал, что лучше Татьяны никого нет.

Столько лет прошло, где теперь Сергей, что делает, чем живет? Татьяна не знала. Мужу она рассказала всё давным–давно, тот посмеялся только, вида, что обижен, не показал.

А Татьяна всё еще боится звонков. Не боится даже, скорее просто не знает, как себя вести. Прошлое скребется иногда во сне, смотрит на неё грустными ростиславскими глазами, скулит. Но потом появляется Миша, будущая невестка Ольга, и мир снова начинает крутиться так, как нужно.

А лучший танцовщик Большого театра с самого своего увольнения уединенно жил в своем доме с колоннами. Иногда к нему приезжали Людмила с сыном. Они сидели в большой гостиной, пили кофе из малюсеньких чашечек, а Ростиславский смотрел в окно и думал, что протанцевал всю свою жизнь, прогулял, достиг многого, но ничего не почувствовал, так только, легкий азарт. А любовь — это там, с Татьяной, которой он так и не подарил билет на свой спектакль. Жаль…

Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!

Автор Зюзинские истории