1922 год. Июль.
Ефим Кузнецов стоял на погосте. Он прибрался на холмике, под которым лежала его супруга Татьяна, а теперь просто молчал и скупая мужская слеза скатилась по его щеке. Сегодня вот уже два года, как нет его любимой женушки. Два года, как жизнь его погрузилась во мрак.
Они прожили с Танечкой пять лет, да детишек у них всё не получалось, хотя оба этого желали всем сердцем. А потом всё же наступила долгожданная беременность. Как же ликовали супруги, узнав об этом! Ефим на руках Танюшку носил, берёг её, даже теща порой на зятя напускалась, когда приходила к ним проведать:
— Ты чего это, Ефимушка, рубаху сам стираешь? Разве ж дело это? Татьяна! — кричала она, стоя во дворе.
— Татьяне худо, воротит её с утра. Пущай полежит, а я сам, — остановил крик тещи Ефим.
— Я семерых! Семерых родила, и до последнего в поле пахала! — возмущалась Дарья. — И дочь воспитывала в труде, потому не дам себя позорить. А ну, как соседи увидят это безобразие, да скажут, что Дарья Шнурова из дочки белоручку воспитала.
— Мы сами разберемся, мама. Потише, пусть Танечка поспит, она потом сама к вам заглянет, — буркнул недовольно Ефим, глядя на тещу.
Она лишь хмыкнула, но ушла со двора.
И так часто было, Ефим не слушал тещу, ведь только он замечал, как жена трудно беременность переносит.
На второй половине срока Таня стала лучше себя чувствовать, уж и врач, что из города к ним прибыл год назад, это отметил. И головные боли прошли, и тошнота не мучила, и слабости не было, и живот перестало тянуть. И ничего не предвещало беды, всё шло очень хорошо, пока не наступил день родов. Ефим, бедный, не знал радоваться ему или же плакать — вот-вот ребенок на свет появится, а Танюшка так голосит от боли, худо ей, бедненькой, и его в дом бабы не пускают — говорят, что негоже мужику на роды смотреть. Только затянулись они — вот уж вторые сутки пошли, а Танюшка, бедная, разродиться не может.
И вот уж на второй день к полудню смолкли крики, значит, родила. Но отчего младенец не вопит, как положено? Он сам из многодетной семьи и знает, что ребенок кричит сразу же. Ефим вздрогнул, и только хотел сам зайти, как
тут же на крыльцо вышла повитуха Агриппина, и лицо её было бледным. Она перекрестилась и заплакала.
— Что? Что такое? Родила? Почему дитё не кричит? Кто у нас? — засыпал он её вопросами.
— Разродилась, бедная. Но только ни дитя, ни она не выжили.
Ефим как стоял, так и упал на землю. Мир его перевернулся, в глазах такая темнота появилась, что не видел ничего он перед собой. А потом он услышал крик звериный, и это он кричал так отчаянно, что всё село его слышало и эхом этот крик пронесся по реке Свияге.
***
Два года он не жил, а существовал. Работал до темна, будто оттягивая свое возвращение в пустой дом. Мать его и теща вынесли кровать, где рожала Татьяна и принесли в его дом другую, потому что он наотрез отказывался на ней спать.
И каждый свой выходной он ходил на погост туда, где спали вечным сном его жена и ребенок. Вот и сейчас он пришел туда. И вот так, стоя как столб, он вдруг увидел двух пацанов, которые бежали по дороге и кричали от страха. Он удивился — за ними будто черти гнались.
— А ну, стой! — крикнул он, быстро придя в себя от мыслей грустных.
Мальчишки остановились, их трясло, по чумазым лицам бежали слёзы, которые они даже не вытирали.
— Что случилось? Откуда вы такие?
— Нам к Архипу надо, пойдемте с нами, -потянули они его за руку, а потом побежали вперед.
Ефим удивился — что же случилось? Он бросился за ребятами, которые бежали в сторону дома Архипа, что был старшим в селе и жил на окраине деревни.
Он бежал за мальцами, сам не понимая почему. Что-то страшное, небось, произошло.
— У моста! У старого моста! Там! — кричал Петька, показывая рукой, когда Архип вышел из дома, услышав их стуки в окно.
— Ну? – лениво спросил Архип, глядя на них. — Опять волк овцу задрал?
— Нет! Не овца… Телега там, и лошадь… И тётя какая-то на телеге лежит и не дышит, а там ребятенки, двое сидят и плачут. Умерла та тётя.
— Какие ребятенки? – спросил Ефим, подходя к детям.
— Махонькие! – выпалил Петькин друг Митька. — Сидят, как суслики у норы. Не плачут, а просто смотрят.
— Поедем, Ефим, посмотрим, — позвал его Архип.
— Дядя Архип, дядя Фима, не говорите мамке и папке, что мы к мосту ходили, заругают. Не разрешают нам туда ходить.
— А коли не разрешают, так отчего пошли?
— Так с моста в речку попрыгать, — виновато вздохнул Митька.
Архип вывез со двора телегу, которую запряг для того, чтобы в поле за сеном поехать, на неё прыгнул Ефим и они направились в сторону моста, что находился в двух верстах от села.
Дорога к мосту вилась меж полей, где хлеб в этом году не колосился, а лишь торчали редкие, выгоревшие от жара и зноя пустые стебли. Не выдалось лето урожайным, и как люди проживут еще и этот год — одному Богу известно… Ефим ехал в телеге и грустно подумал о соседке Марье, у которой четверо ребятишек. Хорошо, что у него, у Ефима, корова есть. Ему самому много не надо — кружка молока, картошина да яйцо. Благо еще заведенное Татьяной хозяйство сохранилось… Хлеба в этом году снова не будет, но ничего, благодаря корове он проживет.
От мыслей его отвлек крик вороны, тут он повернул голову и увидел телегу, что была уже не на берегу реки, а возле лесной чащи метрах в двухсот от моста. Видимо, никем не управляемая, лошадь бродила в поисках более сочной травы, которой мало было в такой зной.
На телеге лежала женщина. Так естественно, будто прикорнула в пути. Лет тридцати на вид, не больше, только лицо её было бледным, вернее, серым.
А рядом с ней сидели они, двое мальчишек. Один из них, видно, на годок постарше, обнимал за плечи другого. Лица у них были испуганные, зареванные и сейчас они просто смотрели на мужиков, которые к ним приблизились.
Ефим подошел, дотронулся до женщины и покачал головой, глядя на Архипа и снимая кепку с головы.
— Кто ж такая? Не наша она, — произнес Архип. — Надо бы по соседним селам поездить, поспрашивать. Эй, мальцы, как звать вас?
Мальчонка, что постарше, произнес, показывая на себя:
— Сеня, — затем пальцем ткнул в другого мальчонку: — Ваня.
— Долго вы ехали? Откуда вы?
Мальчик покачал головой и пожал плечами:
— Спали в лесу, ночью страшно… Ехали и ехали. Долго очень. И кушать хочется! — он заревел, затем стал тормошить мать: — Мама, мама, проснись!
Ефим подошел к мальчонке и тихо произнес:
— Мамы больше нет. Померла ваша мамка. А ты мужчина, ты должен быть сильным и подавать пример младшему. Пойдем-ка со мной, — он стянул его с телеги и пересадил в телегу Архипа, а тот снял с телеги и Ваню.
— Ты поезжай с ними в село, а там решим, что с ними делать. А же за тобой последую.
Ефим повез детишек в село, Архип же, забравшись в телегу несчастной женщины, следовал за Ефимом. Так они и добрались до села.
***
— Бабу земле предать надо, — заявил Архип собравшимся у сельского совета людям. — Мужики, подсобите.
— А как звать-то её? — спросил кто-то. — Как молиться за неё?
— Зинаида, — подал голос Ефим. — У детишек спросил. Правда, фамилию они не знают.
— Надо родню найти, должен ведь быть у неё муж, — покачала головой соседка Марья.
— Дети говорят, что папка помер, а бабушка злая у них, вот и ушли, — поделился Ефим тем, что узнал по дороге от Сеньки.
Решили Зинаиду схоронить сейчас, не дожидаясь, когда найдется родня, так как лето было и жарко. Мужики пошли на погост копать яму, а Архип сел писать бумагу-объяснительную, с которой следовало отвезти детей в детоприемник.
— Погодь, не пиши ничего, — Ефим вдруг остановил его. — Давай я их к себе возьму.
Архип обернулся к нему и с удивлением глянул на мужчину.
— Ты, Ефим? Да ты в своем уме? В такое время взять двоих ртов… Да самим жрать нечего, куда их-то еще?
— У меня корова есть, забыл? И кур с пятак еще осталось. Проживем уж как-нибудь. Лихое время закончится, всё пройдет, а детишки такое пережили, что думать о том страшно. Пропадут они в детоприемнике.
— Так, может, в детоприемнике их хоть родня найдет.
— Так мы и сами их поищем. Ты в город поезжай, пусть по селам клич кинут, может, в газете напишут про детей, найденных у реки. А ежели через пару месяцев никто не объявится и дети захотят у меня остаться, так и оформим их на себя.
— Юродивый ты, Фимка, — покачал головой Архип. — Тут своих не знаешь, чем прокормить, а ты чужих под свое крыло взять решил. Благое дело, но глупое.
— А тут уж я сам разберусь.
Он вышел на крыльцо к мальчишкам, рядом с которыми сидела его соседка Глаша, девица лет семнадцати от роду.
— Ну что, мальцы, пойдемте ко мне. Корову доить пора, я вам молочка парного налью. А потом уж решим, как дальше быть.
— Ефим Игнатьевич, ты неужто решил их забрать? — удивленно спросила Глафира.
— Заберу, пущай у меня побудут, пока родня не найдет. Ну что, Сенька, пойдем.
Старший мальчик, не отрывая глаз от лица Ефима, медленно снял руку с плеча брата и положил свою крошечную, грязную ладонь ему в руку. А потом и Ваня протянул свою ладошку.
Так Ефим и повел их в свой дом, где теперь будет хотя бы смысл жизни.
***
Первая ночь была самой страшной. Ефим устроил найденных у реки детей на своей единственной кровати, а сам прилег на лавке. Было тихо, казалось, что они уснули. И вдруг раздался тонкий, прерывистый звук. Не плач, а скорее, тихое постанывание, как у раненого зверька. Ефим поднялся на локте и прислушался. Стонал Ванютка во сне. Стон был таким жалобным, что у Ефима слеза скатилась по небритой щеке. Старший, Сенька, лежал рядом с открытыми глазами и смотрел в черноту под потолком. Ефим понял, что тот не спит вовсе, что он слушает эти стоны и, может быть, внутри повторяет то же самое.
Ефим встал, зажег свечу, подошел к кровати и, подняв спящего Ванюшку на руки, стал его качать и убаюкивать, утешая малыша.
В конце концов Ванюшка заснул спокойным сном на руках у Ефима, который так и не выпустил его из своих объятий до утра…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >