— Наконец-то! Я дома! – Катя припарковала машину у ворот отцовской дачи, улыбнулась, увидев расчищенные от снега дорожки, и закрыла на минутку глаза.

Папа старался. Ее ждал.

Как же давно она не была на даче…

Сложно ей было возвращаться сюда с тех пор, как не стало мамы. Это ведь было мамино место, ее царство-государство, в котором все и всегда было так, чтобы всем было тепло и хорошо. Чтобы душеньке спокойно было, как говаривала Катина мама. И это касалось всех, кто приезжал на дачу – домочадцев, гостей, или просто случайных знакомых, вырвавшихся на денек из города, чтобы надышаться лесом и тишиной.

Катя зажмурилась, когда солнышко вдруг рассеребрило снег и отпустило своих зайчиков вольно скакать по сугробам. Ей даже захотелось, совсем как в детстве, нырнуть с головой в пушистый снег, и услышать мамин ласковый окрик:

— Катерина! Соплей же не оберемся! Марш домой! Снегурочка!

Но мамы не было, а солнце было… И был снег… И дача…

Катя открыла глаза, потянулась, и завозилась, снимая телефон с зарядки и пытаясь нашарить на заднем сиденье свой шарф.

Хорошо-то как… Тихо… Никакой суматохи, никакой беготни, никаких тебе пробок на дороге и бесконечного: «Екатерина Матвеевна, все пропало! Мы в сроки не укладываемся!»

Катя давно уже переросла ту испуганную девчонку, которая, услышав эту фразу впадала в панику. Она научилась дружить с временем, хоть это давалось ей и не просто. Порой Катерина уставала так, что ей хватало сил только доехать до дома и уткнуться носом в подушку, точно зная, что с утра ей снова предстоит куда-то бежать, что-то решать, кого-то торопить и торопиться самой. Когда от тебя зависит работа целой фирмы – не очень-то поленишься. Сменив отца в кресле руководителя, Катя знала, что ей придется на какое-то время забыть о себе и своих желаниях. Она никогда не позволила бы делу отца, выпестованному им с таким трудом, перестать существовать. Уговорив его не закрывать контору, когда заболела мама, Катя взяла на себя всю полноту ответственности за отцовское дело и людей, которые работали в фирме уже много лет. Каждый был на своем месте, и Катя понимала, как сложно им будет найти другое. Сотрудников своих отец Катерины уважал и ценил, понимая, что от них зависит процветание фирмы. Даже в самые трудные времена он находил возможность выплатить, пусть небольшую, но премию, организовал столовую для сотрудников за счет фирмы, и брал на себя половину расходов на детский отдых или поездки детворы на соревнования, если для этого требовались вложения родителей. Катя как-то спросила у отца, почему он не оплачивает путевки детям полностью, на что он ответил ей:

— Нехорошо это будет, Катюша. Люди испортятся.

— Почему, папка? – недоумевала Катя.

— Потому, что на халяву и уксус сладкий, дочь. И ничего хорошего не выйдет, если просто так что-то взять и дать. Может статься, что в следующий раз у меня возможности помочь не случится, а человек уже с претензией придет. Как так, скажет, я же рассчитывал?! А рассчитывать, Катерина, нужно только на себя. На свои силы и на свой труд. А если что лишнее случится – судьбе спасибо сказать и топать дальше. Так правильно.

Папину науку Катя усвоила очень хорошо, а потому и дело шло, и люди на нее не жаловались. Напротив, старались помочь, понимая, что опыт приходит со временем, а с ним Катя только начинала тогда дружить.

Теперь же она была уверена и в себе, и в своих силах, а потому могла себе позволить пару выходных, для того, чтобы побыть с отцом немного.

Впереди несколько дней покоя, разговоров и молчания, когда просто хорошо вместе… А еще – воспоминаний… О маме, о детстве, о том, как они все были счастливы в этом доме…

Дача, укрытая белоснежной шубой, подаренной зимой, была похожа на строгую классную даму. Казалось, что вот-вот она расправит свои юбки, присядет в глубоком придворном реверансе, и провозгласит:

— Добро пожаловать!

Отстроенная еще в прошлом веке, со странной, ни на что не похожей архитектурой, цветными витражами и смешными несуразными башенками, она была для Кати сказочным замком, в котором возможно было все.

Принадлежала эта дача когда-то Катиному деду, который был довольно известным композитором, и отлично помнила дни, когда маленькая девочка в белом сарафанчике и красных босоножках кружилась на полянке перед крыльцом под звуки рояля, который стоял кабинете. Когда деда не стало, рояль, по настоянию бабушки, куда-то увезли, и Катя теперь иногда танцевала под музыку, которая была слышна лишь ей.

После на даче долгое время жила бабушка Кати, которая отказывалась возвращаться в Москву, предпочитая шуму и суете родного города, воспоминания, чистый воздух, и хорошую компанию добрых соседей.

А после ее ухода дача досталась Катиному отцу, который так же, как и его мать, любил тишину и пение птиц по утрам, ценил покой и старый дом, который жил, казалось, своей собственной жизнью, тихо бурча что-то по ночам и вздыхая украдкой, робким скрипом лестниц стараясь не тревожить людей.

Здесь все было таким родным и до боли своим, что Кате даже захотелось немного пореветь, но она тут же одернула себя.

Вот еще! Реветь на морозе!

Она выбралась из машины, потянулась еще разок, гоня усталость, и запахнула шубку.

Мороз щипал ее за нос, но в дом идти не хотелось. Воздух был чист, прозрачен, и пах… Не городом… Снегом он пах. И праздниками…

Катя улыбнулась, вспомнив, как они спорили с отцом о том, чем пахнет снег.

— Чистотой!

— Нет, папка! Еще!

— Елками?

— Нет!

— Правильно. Елки елками пахнут. А чем пахнет снег? Если ты такая умная, то ты и скажи!

— Надеждой он пахнет!

— Почему это?

— Да потому, что Новый год! Потому, что с чистого листа все, как по свежему снегу! Потому, что я так хочу! Хочу, чтобы снег пах надеждой!

— Аргумент! А что тогда будет пахнуть любовью?

— Мама!

Катя все-таки шмыгнула носом, вспомнив давний разговор, но плакать себе запретила.

Мама… Вот, кто всегда пах просто потрясающе! Всякий раз, когда мама наклонялась к маленькой Кате, чтобы обнять ее или поправить платьице, девочка слышала новый аромат. Это потом, став старше, Катя поняла, что ароматов, строго говоря, было четыре, но ей всегда казалось, что их куда как больше.

— Это, девочка моя, потому, что в разных условиях духи раскрываются по-разному, — объясняла мама Кате. – Даже если я или, да, вот, хоть тетя Соня, скажем, надушимся одним и тем же ароматом, он прозвучит на каждой из нас по-своему.

— Прозвучит?

— Да, именно так. Потому, что в духах есть ноты.

— Как это? – Катя, учившаяся в музыкальной школе, и строго по три часа в день терзающая дедушкин рояль, о нотах, как ей тогда казалось, знала все.

— А так это! – смеялась Катина мама. – Парфюмер создает духи, как симфонию. Играет на разных ароматах то вальс, то менуэт, собирая их вместе и слушая, будут ли они созвучны друг другу. А если парфюмер действительно хороший, то он к тому же знает самый большой секрет!

— Какой?!

— Можно написать гениальную симфонию, но услышат ее все по-разному. Кто-то придет в консерваторию, сядет, закроет глаза, да и проспит весь концерт, а кто-то унесется вместе с этой музыкой так далеко, что поймет, о чем пели ему скрипки и что хотел сказать своей музыкой композитор. Так и с духами. Кто-то выльет на себя полведра, думая, что уж теперь-то все заметят, насколько он хорошо пахнет. А кто-то капнет на запястье чуточку и зазвучит та симфония, которую задумал парфюмер. Это и будет успех! И очень важно понимать, что, выбирая свою симфонию, ты должна подумать о том, кто тебе ближе – Шостакович или Чайковский. Возраст, комплекция, место и время – все имеет значение для аромата. Помни об этом!

Катя и помнила. Она вообще помнила все, что говорила ей мама.

А еще помнила, как находила под елкой каждый Новый год флакончики с духами, которые дарил ей отец.

— Папка, зачем?! Я же еще маленькая! – хохотала Катюша, крутя в руках крошечный хрустальный флакончик.

— Ну и что? Ты – девочка! Понюхай-ка! Чем пахнет?

— Ой! Мандаринами!

— А еще?

— Ваниль?

— Умница! Угадала!

— Счастьем пахнет, папка…

— Совсем все правильно поняла! Молодец!

Елку ставили всегда неизменно на даче, а не в городской квартире, и проводили все выходные в окружении леса, тишины, и тех, кто был дороже всего на свете. Даже гостей в новогодние праздники родители никогда не звали. Предпочитали тихие вечера, который всегда так не хватало в шумном и гостеприимном доме Катиных родителей. Все праздники в нем отмечали всегда широко и весело, но только не Новый год.

Катя как-то спросила у отца, почему и откуда взялась такая традиция.

— Все просто, Катюша. Когда мы с твоей мамой поженились, то должны были неизменно являться на дачу к твоему деду под Новый год, чтобы принимать с ним гостей, которых порой было так много, что в доме было не протолкнуться. А потом случилось так, что дед с бабушкой изменили своим привычкам и уехали под Новый год куда-то. В гости их пригласили, что ли. Не помню уже. А нам с твоей мамой было велено стеречь дачу. И мы приехали сюда накануне Нового года, нарядили елку, зажгли свечи, и поняли, как хорошо нам здесь вдвоем. Мы глазели на звезды, лежа прямо на снегу, пили чай с малиновым вареньем, и мечтали о том, что у нас будет ребенок. Это было единственное желание, которое мы загадали тогда.

— И оно исполнилось…

— Да. В тот год у нас появилась ты. А мы с мамой поняли, что хотим всегда встречать Новый год вот так. Тихо глядя на звезды вместе с теми, кто дорог…

Катя уткнулась носом в воротник своей шубки, вдыхая аромат духов, которые выбрала для этого дня. Все правильно. И мандарин, и ваниль, и кедр…

Ее любимые. Подаренные отцом на прошлый Новый год. Тогда она приехала к нему на дачу и осталась, несмотря на протесты. Хотела просто побыть рядом, понимая, как ему тяжело. Отец молчал о своей боли, не желая расстраивать ее, но Катя знала, как он тоскует. Она не раз предлагала ему вернуться к делам, но отец отказывался.

— Нет, Катюша! Теперь это твое дело.

— Наше, папка!

— Хорошо. Пусть будет наше. Но я уже не могу заниматься им в полную силу. Устал… Помочь – всегда пожалуйста. А так… Не берут назад то, что уже отдали, дочь. Да и рад я тому, что все у тебя так хорошо выходит! Зачем же я мешать буду?

— Папа, ты не прав!

— Возможно. Но я думаю, что так будет лучше. Дерзай, девочка моя! А я на тебя любоваться стану!

Катя знала, чего отцу стоило это решение. Почти три года он боролся за жизнь любимой жены, а когда ее не стало, просто потерялся, не зная, как жить дальше, когда опора ушла.

— Я словно на одной ноге теперь стою, Катюша! Как аист на болоте. И хотел бы взлететь, а крылья уже не те. Не держат…

— Пап, я тоже скучаю по ней…

— Ох, котенок, только не плачь! Мама бы этого не одобрила.

— Да! – улыбалась сквозь слезы Катя. – Она сказала бы, что мы сырость разводим! А потом выдала бы нам ведро и половую тряпку. И заставила бы перемыть все лестницы в доме!

— До самого чердака…

— Именно! Ох, папка! Как же я боялась его в детстве! Мне казалось, что именно там живет тот страшный бабайка, которым пугала меня когда-то бабушка. Когда мама поднималась на чердак, чтобы навести там порядок, я не могла заставить себя пойти за ней и сидела на верхней ступеньке лестницы, все время мамкая и умоляя ее бросить это занятие. Пока я была маленькой, мама ничего мне не говорила. Пела песни или рассказывала какую-нибудь сказку, пока мыла там пол или разбирала вещи. А когда я стала постарше, выдала мне как-то тряпку, взяла крепко за руку, и спросила, хочу ли я вырасти трусихой.

— И что ты ответила?

— Сказала, что не хочу! Тогда она отпустила меня и спросила, пойду ли я с нею. Мне было так страшно! А еще, немножко весело от того, что мама говорила со мной совсем, как со взрослой. И я сделала шаг, переступив порог… И мне показалось тогда, что храбрее меня нет никого на всем белом свете…

Катя закинула голову, разглядывая цветные оконца чердака и вспоминая, какое невероятное чувство облегчения она испытала тогда. Чердак показался ей таким странным, таинственным и, почему-то, очень красивым. Разноцветные блики плясали по стенам, окрашивая старую мебель, копившуюся на чердаке годами, во все цвета радуги. А количество сокровищ, которые таились там по углам, не поддавалось счету!

Чего только не было на чердаке! И старые ноты, и игрушки, которыми играли когда-то дедушка Кати и его братья, и наряды бабушки, в прошлом известной актрисы, в которых она появлялась на приемах и званых вечерах. Шляпы, аккуратно разложенные по круглым коробкам, которые мама называла «картонками», боа из перьев, таких пыльных, что Катя расчихалась, стоило ей накинуть одно из них на шею, сумочки, шитые стеклярусом, и туфельки на небольшом каблучке, пришедшиеся ей почти впору. У бабушки была миниатюрная ножка, как объяснила тогда Кате мама. А еще книги, подшивки газет и журналов, и множество черновиков деда, которые Катя потом разбирала, сидя за пианино. И ей больше не было скучно за инструментом. Ведь она слышала ту музыку, которая так хотела родиться когда-то на свет.

Катя промурлыкала себе под нос одну из мелодий, так и не дописанных до конца дедом, щелкнула кнопкой на брелоке, запирая машину, и толкнула калитку.

Все, как прежде…

И сугробы по краям дорожки, которую расчистил отец к ее приезду, и елка во дворе, уже наряженная старыми игрушками, которые достали с чердака в этот раз без нее. Катя хотела приехать пораньше, чтобы помочь отцу нарядить елку, но задержалась на работе. Сложный процесс, который их фирма вела больше года, наконец, завершился, и она была довольна его исходом. И теперь можно было сосредоточиться на том, что действительно важно.

Катя, улыбнувшись, тронула свой живот, и вспомнила, как проснулась сегодня утром на плече у мужа, почему-то со слезинкой, повисшей на ресницах.

— Катюша, что ты? Плачешь? Приснилось что-то?

— Маму видела…

— Ты расстроена?

— Нет! Мне так хорошо сейчас… Почему-то мне кажется теперь, что она обо всем знает…

— О чем знает?

— О том, мой дорогой муж, о чем ты почему-то до сих пор не догадался!

— Катя!

— Да-да-да! Ты все правильно понял!

— Это просто прекрасно!

— Еще бы! Только, мне страшно немножко…

— Почему? Я же с тобой!

— Я знаю…

Уговорить мужа отпустить ее к отцу одну было делом сложным, но Катерина справилась. Она пообещала, что машину будет вести аккуратно, спешить не станет и постарается добраться до дачи засветло. Только на этих условиях ее отпустили.

И вот теперь Катя запрокинула голову, разглядывая верхушку ели, которая, казалось, вымахала еще больше с последнего ее приезда. Тонкий, едва уловимый аромат хвои заставил ее потянуть носом.

Да… Все так! Все правильно! Именно так должен пахнуть Новый год! Хвоей и мандаринами, надеждой и любовью, а еще верой… Верой в то, что все будет хорошо!

За спиной Кати хлопнула дверь, ведущая на веранду, и она зажмурилась, уже зная, что ее ждет:

— Ребенок! Ты почему мерзнешь?! А ну-ка, марш в дом! Простудишься еще!

Катин смех спугнул снегирей, которые пристроились на тонких ветках рябинки, растущей у крыльца, и она раскинула руки, чтобы обнять, наконец, отца.

— Привет, папка! Я дома!

Она уткнулась носом в воротник отцовской дубленки и подумала о том, что ее никогда не перестанут считать ребенком здесь – под этой елкой и в этих объятиях. И пусть она сама скоро станет мамой, для отца так и останется его Катей. Маленькой и бесконечно любимой девчонкой.

И от этой мысли ей стало так тепло и хорошо, что Катя чуть не разревелась.

— Ну вот! Я же говорил! Уже и носом шмыгаешь! Марш в дом, я кому сказал?!

И будет тепло. И будет праздник. Тихий, семейный, именно такой, о котором мечтала Катя. Праздник, с ароматом зимы и счастья. Светлого, нежного, с грустинкой и смешинкой, с хорошими вестями и добрыми мыслями.

И пройдет год. И все повторится вновь. И елка, украшенная старыми игрушками, и двор с узкими, расчищенными от снега дорожками, и старый камин, который будет немножко дымить, а потом одумается и согреет тех, кто устроится перед ним, обнимая ладонями кружки с горячим чаем. И снова будет пахнуть мандаринами и елкой. С той только разницей, что на руках у Кати будет спать ее сын.

Она назовет его в честь своего отца. И гордый дед, научит этого малыша со временем, как чистить дорожки, как наряжать елку и как не бояться бабайки, живущего на чердаке.

А старая дача вновь будет кряхтеть по ночам тихонько, поскрипывая половицами, боясь потревожить сон людей и даря им тишину такого простого, но такого большого счастья…

Автор: Людмила Лаврова