Июньский вечер плавно перетекал в ночь, заливая темной краской, подсвеченной луной, звездами на небе и светящимся окнами домиков. Улица словно «перекликалась» собачьим лаем, изредка мычанием коров, стрекотом кузнечиков.
В доме Дужкиных свет горел во всех комнатах, кроме крохотной спальни, куда отправили спать любопытного четырнадцатилетнего Вовку. – А я говорю, иди спать, завтра рано подниму, пойдешь в огород траву дергать. – Клавдия сложила натруженные руки на коленях, так и не сняв передник.
— Ага, опять трава, у меня, между прочим, законные каникулы.
— Ну, ты законы мне тут не приплетай, набегаешься еще на каникулах.
— Иди, внучек, иди, поздно уже, — Анна Егоровна ласковым голосом сгладила резкость дочери по отношению к Вовке.
— Да пойду я, пойду, только почему Настька плачет и ничего не говорит. – Настька, скажи, кто обидел, я им все окна порасшибаю.
— Я те «порасшибаю», не хватало нам еще участкового тут, — Клавдия встала и, махнув полотенцем на сына, отправила в спальню, плотно прикрыв дверь.
Настя скомкала в руках платочек, давно ставший от слез влажным.
— Ну, хватит слезы лить, а то голова болеть будет. Лучше скажи, где его найти аспиранта этого.
— В область уехал, живет там, потом в Москву поедет, — всхлипывая, сказала девушка. Ее светлые волосы были подвязаны голубой косынкой, простое платье в цветочек плотно обхватывало фигурку.
— Жаловаться надо на спирата энтого, — решительно заявила Анна Егоровна, — коль виноват, нехай женится.
— Аспиранта, бабушка, — поправила Настя.
Егоровна горестно махнула рукой, сделав вид, что все равно, как называть виновника слез внучки. – Клава, вези ее, пока не поздно, в город, там усе сделают, будет девка, как новая.
— Как я ее повезу? Не посадишь же, как котенка в котомку. Упирается. Не хочу, говорит, рожать буду.
— Ой, батюшки, рожать она будет! А дальше-то как жить? Вон уже нынче люди пальцем тыкают, шепчутся: «девка Дужкиных» в подоле принесет… а далее, чего будет… заклюют. А замуж кто возьмет?
— Не хочу я замуж. И вообще ничего не хочу, — Настя снова расплакалась.
— Ну не реви, и так как тень ходишь, изведешь себя, свалишься еще… не враги же мы тебе. Бабушка дело говорит. Раз уж аспирант твой «лыжи наладил», жениться не собирается, значит поедем к доктору. Или может, найдем беглеца, да к стенке припрем?
— Нет, мама, нет, он денег предлагал, чтобы от ребенка избавиться, так и сказал: «Ты вроде умная девушка, все понимаешь, не порти себе будущее. А уж я точно карьеру себе портить не собираюсь, у меня большой научный потенциал, меня светлое будущее ждет.
-Ох, Настя, чем ты думала, когда с приезжим гуляла? Он же временный тут был, по работе приехал.
— Деньги?! И где они? – Анна Егоровна впервые услышала о деньгах.
— Я не взяла! Зачем? Я ребенка оставлю.
— От же глупа, как пробка! Разве же тебе деньги не нужны?
— Настя, последний раз спрашиваю: поедем к доктору?
— Нет, не поеду. Только если на учет вставать.
— Ну и все, хватит сидеть, устала, сил нет, — Клавдия встала, сняла фартук. – Чего сидеть? Спать пойдем! Мам, и ты ложись, и ты, Настя, умойся и спать.
Анна Егоровна, охая и причитая о несправедливости жизни, шаркая по полу, побрела к кровати, на которой возвышались две «пухлые» подушки, укрытые ажурной накидкой.
______________________
Пробежала неделя, такая же тягостная и непонятная, как жить дальше, что людям говорить, любопытные взгляды которых «сверлили» и Настю, и Клавдию.
— Вооот, я же говорила, у Дужкиных девка еще покажет себя, — трещала в магазине Антонина, которая жила напротив Дужкиных. – А в десятом классе Настя Петю моего книжкой, вооот такой толстенной, огрела… за что? Подумала, будто Петя ее за мягкое место… дотронулся. Да врет же все, тихушница! Сама к Пете приставала. Вот она теперь себя и показала, в подоле принесет.
— Да что вы, теть Тоня, не наговаривайте, Настя хорошая, — заступилась продавщица Марина! И уж если на то пошло, то ваш Петя сам за ней бегал.
Антонина, не получив поддержки, замолчала.
Настя старалась на глаза людям не попадаться, а если идет кто мимо, поздоровается, опустит голову, прошмыгнет, как мышка, чтобы разговорами не цепляли.
____________________
Наступила суббота. Уже управились, сходили в баню, заперли летнюю кухню. Анна Егоровна легла спать, улегся и Вовка. Настя и Клавдия перебирали горох, оставшийся с прошлого года. – Новый уже вырос, а у нас старого еще полно, суп сварим, — тихо говорила Клавдия, стараясь отвлечься от мыслей о будущем дочери, потому как мысли эти были нерадостными. А как было бы хорошо, если бы как у людей: встретились, поженились, живут душа в душу. Вот так как она прожила с мужем, если бы не сердце прихватило ее Коленьку. Да был бы у Насти отец жив, никакой заезжий аспирант не посягнул бы на честь дочки и бросить бы не посмел.
— Ох, Настя, не до гороха мне, о тебе думаю, сегодня сама слышала, как «брошенкой» тебя назвали. Вот, мол, погулял и бросил. Да еще приезжий, как будто местных парней не хватает.
— Ну что же мне мама, делать? Куда мне убежать? И хотела бы уехать, да куда я сейчас? Поверила я ему, вот и все…
— Не надо никуда ехать, одной еще хуже. Лучше уж с нами, как-нибудь переживем, дитё из пеленок подымем, а там, может, найдется человек для тебя…
— Мам, вроде, подъехал кто-то, — Настя поднялась и подошла к окну.
— Да не светись ты, свет горит, все видно с улицы, лучше выйду, посмотрю.
— И я с тобой! – Настя кинулась к двери.
— Да стой ты, сама гляну.
Клавдия вышла в сени, открыла дверь, оказавшись на крыльце. Уже стемнело, и она включила уличный свет, освещавший крылечко. Вслушиваясь в ночные звуки, пошла к воротам.
— Добрый вечер, Клавдия Васильевна! – Мужчина, статный, в костюме и светлой рубашке стоял у ворот. Рядом – мотоцикл с люлькой.
— Добрый, — растерянно ответила Клавдия, узнав в мужчине второго секретаря райкома. – Вы к нам, Александр Федорович?
— Вот, представьте себе, к вам. Извините за позднее время, есть разговор.
— Ну, так проходите, — она пропустила неожиданного гостя, гадая, зачем пожаловало столь высокое начальство. Семья Клавдии ничем не отличалась от других, скорей была неприметной, если бы не случай с Настей.
Он остановился у летней кухни. – Клавдия Васильевна, а можно мне с вами уединенно поговорить? Да вон хоть на скамейке присядем.
— Да от чего же на скамейке, я кухню открою, правда, у нас тут все скромно, я тут молоко сепарирую вечером…
— Это ничего, я не углы приехал смотреть…
— Мам, кто там? – Настя стояла на крыльце, увидев постороннего.
— Это ко мне, дочка.
— Здравствуйте, Настя, — Александр Федорович чуть приблизился. – Узнала?
— Ой, Александр Федорович! А что случилось?
— Ровным счетом ничего. Я с Клавдией Васильевной переговорю, ты не беспокойся.
— Иди, доча, спать, я скоро, — сказала Клавдия, ведя гостя в кухню.
Включила свет, неяркий, скорей тусклый, и пожалела, что не заменила лампочку. В глаза бросился местами облезлый деревянный пол. «Давно надо было покрасить», — с досадой думала она, стесняясь скромного помещения.
Они сели за стол, накрытый старенькой клеенкой; у окна стоял разобранный сепаратор, который Настя всегда мыла с вечера, не оставляя на утро.
— Стула тут нет, только табуретки, — извиняющимся голосом сказала хозяйка.
— Не беспокойтесь, это не важно. И не волнуйтесь.
— Как же не волноваться, такие люди к нам, — Клавдия присела чуть поодаль.
Гость рассмеялся: — Да какие люди, я такой же человек как все, только при должности. Отличаюсь лишь тем, что ответственности больше.
Александр Федорович работал в райисполкоме, двухэтажное светлое здание которого стояло в центре райцентра. Занимал он должность заместителя председателя райисполкома. Весной в отдел кадром приняли Настю. Клавдия вспомнила, как радовалась хорошему месту работы дочери. «Ты умная, образованная, будешь на чистой работе; во все вникай, ошибок не допускай».
И вот теперь столь неожиданный визит застал Клавдию врасплох, вызвав множество догадок. «Это он про дочку приехал говорить, дошли и до него слухи, будет про моральный облик рассуждать…. Вот и конец Настиной работе, таких не держат. Хотя в ее положении уволить не имеют права, разве что пожурят. Только непонятно, зачем так поздно приехал, почти ночью, словно прячется от людей»…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >