Каждое утро бабка поднимала Катю своим ворчанием. Бормоча почти беззубым ртом, старушка сопровождала комментариями каждое своё движение, хотя вовсе не ставила целью разбудить внучку. Но как было не проснуться, если в бабушкиной избе всего одна комната?
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
− Шарик, мой батюшка, на меня сегодня обиделся, серчает что-то. Из конуры нос показал, глянул одним глазком и назад… Не вышел поздороваться со мной, как обычно, – причитала бабушка, растягивая каждую гласную на старинный лад и одновременно перебирая вещи в кухонном столе, – может, я его вчера плохо покормила? Голова совсем дырявая, не припоминаю, давала ли ему вечером поесть? Сейчас угощу моего хорошего хлебным мякишем, размоченным в молоке, он это очень любит…
Катя лежала, слушала и закатывала глаза, пока бабушка ходила взад-вперёд по комнате. Вспомнила старушка под конец жизни, что она наполовину украинка, и давай вставлять в свою речь малороссийские словечки. Получалась у нея знатная языковая смесь. Катя, слушая её днём, иногда не могла сдержать смех и прыскала в ладоши, но по утрам от бабушкиных монологов было одно лишь раздражение.
− Ох, кругом теперь беспорядок с этой Катюшей, куда она хлеб засунула? Ах, вот же он, в бумагу завернула, от мух, видать… Цивилизация! Или не видела, что у нас хлебница есть? Так… теперь за молочком…
«И как они тут все вшестером помещались?» – размышляла Катя, утопая в пуховой перине. Она знала, что у бабушки с дедушкой было шестеро детей! Все разъехались, внуки, которых раньше привозили на лето, повзрослели, а бабушка в восемьдесят пять лет осталась одна, да выглядела она такой сморщенной и ссохшейся, что Катя ещё с детства думала, что бабушке Вале никак не меньше ста. Дети не забывали мать: то продукты привезут, то баллон с газом поменяют, в больницу отвезут, огород вспашут и всё звали, звали к себе в города и крупные посёлки, а бабушка ни за что не соглашалась… Вот и они с отцом привезли бабушке на машине два газовых баллона. Отец переночевал одну ночь и уехал на следующий день вечером, и пока было светло, без остановки носился с инструментами – что-то прикручивал, прибивал, подпирал крыльцо, поправлял рамы, чинил забор. Называл он бабушку исключительно «матушкой», с огромным уважением, даже с нелепым, как казалось Кате, подобострастием.
− Вы, матушка, мою Катю не щадите. Заставляйте по хозяйству работать, как сидорову козу, это ей на пользу. А сами побольше отдыхайте, здоровье берегите.
− Наказана она у вас, что ли? В чём провинилась-то?
− Помните, матушка, тётю Шуру, которая в город уезжала, вроде как на заработки, и рожала детей не пойми от кого, а сама одна да одна? Вот и наша Катя вздумала по той же дорожке пойти.
− Ой-ё-ёй! Неужели беременна? – схватилась бабушка за свои дряблые щёки.
− Будем надеяться, что пока нет, – испытующе взглянул он на дочь.
− Ох! – крякнула баба Валя и закачала своей повязанной платком головой.
Когда отец собрался уезжать, Катя с мольбой повисла на дверце машины:
− Пап… А как же учёба?
− Посиди тут месяц, успокойся. Если одумаешься, я сам всё улажу.
Не такая уж эта деревня и глухая была, как того хотелось бы отцу. В его молодость, конечно, народа побольше было. Но и сейчас люди есть, молодёжь тоже водится, даже своя школа имеется. Да только Катя, пресытившись городской жизнью, не стремилась к общению с местными. Девчонки её вообще мало интересовали, хоть в далёком детстве она и дружила с некоторыми. На парней же Катя и вовсе не смотрела, да и смотреть там было не на кого: те, что её возраста, все простоватые и недалёкие, а кто постарше – уже семейные. В любом случае, ни один из них не мог сравниться с её ненаглядным Пашей – ухоженным, городским и таким стильным парнем.
Томилась Катя от скуки, постоянно страдая от разлуки с любимым. Нашёл – не нашёл ли он её записку? Дворовые ребятишки могли сковырнуть кирпич, вытащить её! И ни одного телефона-автомата нет в деревне, чтобы позвонить ему, объясниться… Только на почте есть телефон да в сельсовете, но кто ж разрешит Кате звонить оттуда междугородний? И опасно это, бабушке сразу доложат.
Почти месяц круг общения Кати ограничивался бабушкой, собакой Шариком и козами. Коз Катя пасла вместе с собакой на лугах и по опушкам леса. В одном леске был ручей, и Катя первым делом гнала своё семиглавое стадо к нему. Садилась Катя на камень, омываемый с одной стороны прозрачной водой, наклонялась к ручью и пускала по нему сорванный с дерева листок, который предварительно покрывала тысячами поцелуев.
И звучали у Кати в голове слова из «Последней поэмы» Рабиндраната Тагора, а точнее – строки из песни, написанной на основе той самой поэмы.
Если увидеть пытаешься издали,
Не разглядишь меня, Не разглядишь меня…
Потом запнётся Катя, задумается и снова:
Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега, давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесет тебе вздох от меня…
Поплачет Катя немного и выдохнет последнее:
Это вся правда моя, это истина.
Смерть побеждающий вечный закон –
Это любовь моя…
Именно такой представлялась Кате их любовь: преодолевающей время, расстояние и саму смерть. И этот листок, отпущенный в ручей, казался Кате тем самым связующим дуновением истины, которое непременно должно доплыть с журчащими водами до реки, влиться в её русло, а потом двигаться к морям, к океанам и снова попасть в реку, где уж обязательно достигнет её любимого Пашеньки и передаст ему тысячи поцелуев Кати и тихий шёпот её любви.
Слышала Катя, что маги и колдуньи, а также травницы, пьют лунный свет: настаивают воду в полнолуние под лучами бледного месяца, а утром пьют и используют для магических ритуалов. Катя действовала по тому же принципу, только более утончённо: подходила ночью к окну, простирала руки к луне, цеплялась глазами за ночное светило и представляла, что её чувства поднимаются вверх по скользящим лунным лучам, смешиваются с вселенской энергией, отражаются и летят прямиком на голову Паши. А Паша всё чувствует и так же, как Катя, страдает, и ищет способы, чтобы они поскорее воссоединились. В общем, заняться ей было нечем, поэтому и развлекала себя подобными романтическими глупостями.
А тем временем месяц жизни в деревне у бабушки, которая донимала Катю бесконечными поручениями, неуклонно подходил к концу, а от Паши не было ни слуху, ни духу. Устала Катя замирать на улице, воображая, что в любой момент может увидеть гордо шагающего к ней навстречу любимого (а ещё лучше, если бы он подкрался сзади, закрыл ей ладонями глаза и спросил: «Кто я? Угадаешь?»). Решила Катя любым способом вырваться в ближайший городок и позвонить ему. Денег на автобус и звонок у Кати не было ни копейки, поэтому стала она хитростью подбираться к бабушке.
− Ох, бабушка, у меня бок нестерпимо болит, опять почки прихватило! – жаловалась Катя. Она специально с утра корчилась от мнимой боли. – Нужно срочно съездить за таблетками. Нет, нет, травки тут не помогут. Мне только специальные таблетки помогают, бабушка, выручите! Разрешите поехать? Я быстро туда и обратно.
− Ну поезжай, поезжай с Богом, – обеспокоилась бабушка, – а деньги у тебя хоть есть?
− Нет, бабушка… – потупила взгляд Катя.
И полезла бабушка за своим кошельком, вышитым лет пятьдесят назад вручную мелким бисером…
***
Телефон Паши у Кати был и она первым делом отыскала телефонную будку. Кате ответил уставший женский голос, и она, смущённо запинаясь, попросила позвать к телефону любимого. Раньше ей никогда не доводилось общаться с матерью Паши.
– Его нет, – раздался в трубке зевок, – уехал.
– А куда?
«Неужели ко мне, о боже, ко мне!» – забилось учащённо сердце Кати, и она даже обернулась, надеясь увидеть его позади – вдруг чудо?
– А вы, собственно, кто будете?
– Я? Ой, мы же с вами ещё не знакомы! – её голос нарочито звенел наигранной жизнерадостностью. – Я Катя, Катя Грибоедова, мы с вашим Пашей встречаемся, он же вам рассказывал обо мне! Понимаете, тут такое дело, мой отец…
– Какая-то ерунда, – резко оборвала её женщина. – Девушку Паши зовут Софья, и они уехали отдыхать на море. Вы уверены, что не ошиблись номером? Кто вам его дал?
– Уверена… Он сам… – пробормотала похолодевшая Катя. – А как давно они… вместе?
Голос в трубке стал мягче, с оттенком сочувствия:
– Где-то с месяц.
«Месяц! – не верила своим ушам Катя. – Ведь как раз месяц прошёл с тех пор, как отец забрал меня!»
– Деточка, послушай, ты точно уверена, что мой сын – тот самый Паша?
– Ему двадцать шесть, работает на заводе инструктором, у него мотоцикл… – хваталась за последние соломинки Катя. Не он, пусть это будет не он!
– Значит, всё верно. Что ж тебе сказать, понимаешь, Паша парень довольно ветреный, ему ещё гулять да гулять. Ты там глупостей не делай… Как тебя зовут, говоришь? Ах, Катюша. Послушай, Катюша… ну будет тебе плакать, что уж теперь. Встретишь ты ещё хорошего парня. Сколько тебе?
– Семнадцать.
– Ох, да у тебя ещё этих любвей будет – не пересчитать! А про Пашу забудь, детка. Может, оно и к лучшему, что так быстро всё выяснилось. Надеюсь, ты там не беременна?
– Нет.
– Вот и хорошо. Этот номерок выбрось, он тебе больше не понадобится. До свиданья, Катя.
На ватных ногах Катя кое-как доплелась до автобусной остановки. Обратный рейс был только через два часа. Она присела в тени осин на деревянный сруб, давно служивший лавочкой и основательно потёртый в сидячих местах. Катя сидела, уставившись в дерево, не желая смотреть на людей. Пребывая в прострации, она принялась отделять волокна от древесной коры, которые, освободившись, становились похожи на длинные сухие верёвки. Интересно, что это было за дерево? Ох, да какая разница. Катя просто бросала эти волокна себе под ноги, как другие бросают шелуху от семечек.
– Девушка, вы на деревню О. автобус ждёте? – вывел её из оцепенения голос женщины с двумя тяжёлыми сумками. Она с грохотом поставила сумки прямо перед Катей.
– Да.
– То-то я помню ваше лицо, мы вместе в город ехали. Никуда не отлучайтесь? Посидите с моими сумками, я кое-что забыла купить, через пятнадцать минут вернусь.
– Хорошо.
– А что вы такая бледная? Вам нехорошо?
– Нет, всё в порядке.
Всё так замечательно, что лучше и не придумаешь! Сегодня она узнала потрясающую новость! Уж потрясла она Катю, так потрясла! Из этой новости следовали три очевидных вывода: во-первых, Катя – полная дурёха, каких поискать, во-вторых, Паша – последний козёл, какой тоже не в каждом огороде водится, и в-третьих – тётя и отец оказались правы на все сто, нет, и впрямь же удивительно, как они точно всё про Пашу разглядели! А она одна ду-ра. Развлекая себя подобными неутешительными мыслями, Катя сидела и продолжала нервно обдирать кору. Чтобы она ещё раз влезла во что-то подобное? Никогда! Хорошо ещё, что всё случилось не в родном городе, и никто из знакомых не узнал о её позоре.
– Ох, совсем ты занедужила, внученька, – хлопотала бабушка вокруг Кати, улёгшейся на кровать. Катя лежала, уставившись в потолок и сложив руки на груди – прямо как покойница. И слезинка то и дело скатывалась по щеке. – Неужели так плохо тебе? Не помогли таблетки? Может, доктора позвать? Да скажи же ты хоть слово, Катюша!
– Всё хорошо, бабуля. Бок не болит уже. Просто грустно мне.
Бабушка походит-походит, пошаркает ногами по полу, тяжело вздохнёт и что-то пробормочет себе под нос. Снова подходит к Кате:
– Лежишь?
– Лежу.
– Воды принеси из колодца. Разнежилась совсем.
Катя молча принесла. Бабушка опять пристаёт:
– Знаю я ваши печали, думаешь, одна ты такая? Все вы, девки, любите помучиться от любви. Вязать умеешь? Мать учила?
– Немного умею.
Бабушка, кряхтя, уселась на край кровати и похлопала рядом узловатой рукой.
– Вот и садись, бери нитки со спицами. Сейчас научу тебя, как тоску отпускать.
– Ой, бабуль, ну не сейчас.
– Давай, давай. Пока не сделаем, я отсюда никуда не встану.
Катя, вся взъерошенная и несчастная, взяла вязание и уселась рядом с высохшей старушкой. Стали накидывать петли на спицу.
– Когда узелок затягиваешь, о нём думай. Словно петлю накидываешь на его шею и затягиваешь. Всё, чем он тебя обидел, припоминай и как бы накидывай на него удавку, души его его же недостатками, – увлечённо шептала бабушка и сама не заметила, как перешла на чистый русский, забыв про украинские словечки. Голос её стал вкрадчивым, незнакомым.
– И долго так?
– А пока он, задохнувшись, не рассыплется в прах. Вспоминай всё его поведение, анализируй да в будущее заглядывай – как бы вам вместе жилось?
Просидели так с полчаса. Катя усердно пыхтела над вязанием. Наконец остановилась.
– Ну что? Целый кусок уже связала, размером с носовой платок.
– Весь как будто усох, бабушка. Странно, даже лица его сейчас не могу вспомнить, а ведь полчаса назад так ясно стоял перед глазами…
– Хи-хи. Это оттого, внучка, что не любовь у вас была, а так, баловство одно от нечистого. Если бы он был тебе парой подходящей, ты бы ни одной петли на его шее не затянула, потому как не за что. Ну! А теперь брось его, голубчик, в печь! Большего он и не заслуживает!
– Так печь не топится, бабушка. Лето на дворе.
– Ох, точно. Тогда выйди на улицу, разведи за курятником небольшой костёр и кинь в огонь эту тряпицу. Сожги!
Сделала Катя всё, как велела бабушка, но так до конца и не поняла, подействовали ли эти манипуляции по-настоящему или это просто старческие бредни.
– А чтобы до конца успокоиться, сходи, если хочешь, к Варваре, она по руке гадает. А я тебе и без гаданий скажу, что всё у тебя в жизни будет хорошо, только головой в первую очередь думай, а не тем местом.
Сходила Катя и к Варваре. А то как же? Гадания – это всегда интересно, таинственно, Катя такое любила. Но Варвара, получив скромное подношение, ничем особенным не удивила Катю – начала нести обычную чушь, как большинство подобных гадалок.
– Ах, молодая, красивая, будешь счастлива и богата, вот здесь мужа вижу славного, здесь дом большой, деток двое у вас…
Короче, принялась Варвара разводить обычную цыганскую туфту. Ну хоть позитивно и на том спасибо.
Наконец дождалась Катя отца, бросилась ему на шею.
– Папочка, я всё поняла, ты был прав и тётя была права, Паша оказался негодяем.
– Неужели? И как ты это выяснила? – усмехнулся отец.
– Узнала, пап, но лучше не буду рассказывать, будешь ругаться…
– Ладно, поехали домой, дочка.
– А как же учёба?
– В наше будешь ходить, в местное. Только жить-то, Кать, придётся в общежитии.
– Ты, пап, не бойся. Я парнями надолго наелась, теперь можно и поучиться.
Закончила Катя училище и устроилась работать в родном городе. Вышла ли она замуж? Конечно вышла! За друга детства, проверенного и надёжного, который как раз к тому времени вернулся из армии. Через год у них уже родился ребёнок, и родители сообща купили им небольшой, но уютный домик. Потом появился и второй малыш, живут они и здравствуют, а свою первую жгучую любовь Катя старается не вспоминать, а если и вспомнит вдруг, становится стыдно за собственную глупость.
***
Однажды летом, когда мне было около семнадцати, я ехала в поезде, изнывая от мук неразделённой любви. Моя попутчица поинтересовалась – отчего, мол, такая печальная, девочка? И сразу же, не дожидаясь ответа, воскликнула: – Ах, не говори, сама знаю: от любви, верно? Мы разговорились. Катерина Сергеевна, видная, приятной наружности женщина, внимательно выслушала мои сердечные терзания, тихо посмеялась, глядя в окно на мелькавшие за ним деревья, и наконец произнесла:
– Да у тебя же это просто цветочки, милочка, пустяки, детские шалости. Хочешь – я расскажу тебе одну историю? Никогда и никому я её не поведывала…
– Видишь ли, – начала она, устроившись поудобнее на своём месте, – в моей жизни тоже был подобный случай. Только вот последствия оказались куда серьёзнее. Мне было тогда восемнадцать, я гостила у тётки в большом городе. И познакомилась там с одним молодым человеком. Назовём его… ну, пусть будет Павел.
Она помолчала, словно собираясь с мыслями, глядя на пробегавшие за окном поля.
– Он был старше меня, работал на заводе, имел мотоцикл… Родители мои, естественно, были против, а тётя и вовсе подняла настоящую тревогу. В общем, забрали они меня из города и отправили к бабушке в деревню, подальше от греха. А там – ни телефона, ни возможности связаться. Целый месяц я прождала весточки от него, надеялась, что он меня разыщет…
Катерина Сергеевна горько усмехнулась.
– А когда наконец добралась до телефона и позвонила ему домой, то узнала, что он уже месяц как встречается с другой. Оказалось, я была для него просто… мимолётным увлечением.
Она повернулась ко мне, и в её глазах читалась не только давняя боль, но и какая-то странная, умудрённая годами нежность.
– Я тогда думала, что жизнь кончена. Но сейчас-то я понимаю – всё было к лучшему. Этот урок научил меня многому. Главное – не позволять чувствам ослеплять себя и всегда сохранять достоинство.
Поезд тем временем подходил к станции. Катерина Сергеевна собрала свои вещи.
– Выхожу я здесь. А ты не грусти – всё у тебя ещё впереди. И настоящая любовь обязательно найдётся. Та, что выдержит проверку временем и расстоянием.
Она улыбнулась мне на прощание и вышла в тамбур. А я осталась сидеть у окна, размышляя над её историей, и моя собственная печаль вдруг показалась такой незначительной и преходящей…
Автор Анна Елизарова