» … Светлана заходила, мать твоя. Купила на рынке колготок Катюшке. Вот знает она, где брать. Маша-то ведь, какие есть, такие и берет. А бабка Света места знает и в качестве разбирается. Трикотажница – видать сразу. Колготки – загляденье.
Только тяжко ей, бедной, Саш. Тебя ругает. Уговариваю, говорю – погодь, может и наладится всё, а она рукой на меня машет, ругается по-чем зря… А ведь ждёт тебя она обратно, тоскует. Сердце-то ведь материнское… Ведь уж больше года дома-то не был.
Ты возвращайся, Саш, простит мать.»
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Александр матери писал. Скупо рассказывал о жизни своей. И она отвечала, подробно и часто. Но когда написал о Людмиле, мать не ответила. Правда, писала редкие письма старшая сестрица. Жила она отдельно уж своей семьёй давно. Сообщала, что мать ругает его так, что аж страшно делается – проклинает будто. Говорит, что – и не сын. В общем, остерегала сестра, чтоб осторожней был, если в гости приехать надумает, да ещё и с новой пассией – как бы кочергой не встретила мать.
Уже наступала зима, гулял острый ветер, сеяло мелкой, сухой изморозью.
А теща всё писала:
» … Тут к нам Федька Киселев повадился. Он ведь вернулся в село-то. Ветеринаром тут. Хороший ветеринар, все к нему едут. Ну, и мы его позвали, Тоську посмотреть – отелится ж скоро, писала уж я. А он как узнал, что развелись-то вы, так и начал ходить. Думаю, чего там у Тоськи такое, что он кажин день ходит? А оно вон как – на днях догадалась. К Маше он шары свои подкатывает, мерзавец!
Но ты, Саш, не бойся. Я тут шороху-то наведу. Он у меня и рядом с избой побоится пройти. Батогом погоню. Ишь ты…
Да и Маша на него не смотрит. Она ведь всё равно тебя любит. Тоскует, вспоминает, хоть виду и не подаёт, но я-то вижу. Разве мать обманешь?»
А этой зимой почуял Саша неладное. Людмила отчуждается, начала огрызаться, намекать, чтоб деньги он детям не отсылал. Начались у них какие-то мелкие придирки и домашние проблемы. А ещё увидел он однажды, как строит она глазки заезжему командировочному журналисту. Да так явно, что хоть морду бей тому. Но сдержался Сашка, видел – Людмила флиртует.
А дома ветеринар этот … Хотя что ему до ветеринара-то? Ведь развелись… Но всё равно ждал письма от тещи – может она что придумает, отвадит Федьку.
Их совсем занесло снегами, но письма шли и шли, теща писала.
«… Ох, Сашенька, отелилась Тоська. Слава Богу! Телочка у нас. Да такая славная. Сама беленькая, а ножки в чулочках черных, спереди покороче, а сзади….»
Александр пробегал глазами строки вскользь. Теща подробно описывала отел, муки коровы, потом опять телочку и неустанно хвалила Федьку.
«… Ох, Саша! А Федька-то какой молодец. Понимаешь, если б не он, потеряли б мы и теленка и Тоську. Настрадалась она, бедная. А Федька – мастер дела ветеринарного, точно, мастер. Нам бы вот сепаратор купить, Маша мечтает …. »
И все. Опять звала домой, писала о детях, но ничего про то, как Федьку отвадила. Неужто..?
– Ты чего это Александр злющий такой? – спросил его Борька, такелажник бригады, – С Людкой не лады?
– А…., – Сашка отмахнулся.
– Да сразу ясно было, что не пара она тебе.
– Это почему это ясно? – удивился Саша.
– Ну… Несерьезная она. Для семьи не годится, в общем…
Сашка вообще приуныл
– А кто тебе годится-то тогда?
– Мне? Мне-то уж жена моя годится. Я на других не гляжу.
– А у меня и жена, вроде как, другого нашла…, – сказал со злобой.
– Вон оно как! Да ты, брат, из-за жены больше расстроился, как я погляжу. Ну, так… Чего ж тогда с Людкой-то?
Александр и сам себя уже не понимал. Смотрел на Людмилу, на то, как хозяйничает она в их общежитской комнате, и та ленивая ее женская грация, которая заворожила в начале, которая навевала мысли о страстности, теперь казалась пошлой и наигранной. Он знал ее уже хорошо. И мысли угадывал, и цели. И не было в ее голове мыслей о благе его, и не было в сердце любви.
А теща всё писала:
» … Эх, гнала она Федьку… Эх, гнала! Ты б видел. Он, вишь ты, руки распустил в сарае-то, а Машка его и давай хлестать прям тряпкой, что Тоську обтирала. Смешно так, ухохочешься. Из окна я глядела, а он уворачивается. Думаю – хоть бы глаза мужику не выбила. Хороший ведь ветеринар-то…
А потом закрылась в комнате, да как начала реветь. Еле я ее успокоила. Говорю же – любит тебя она, Саша! Ждёт! А дети как ждут! Катюшка скучает. Достала тут мячик из-под дивана, маленький красненький. Помнишь, может. Так говорит: «Папочка подарил». Вспомнила ведь. А я ушла на кухню, и тоже плачу от мячика этого … Возвращайся, дорогой мой зять. Ведь уж и ты, чай, по деткам скучаешь…»
Весной с Людмилой расстались. Александр собрал свой нехитрый скарб и ушел к мужикам в комнату. И теперь сам уж бегал в барак управления, куда отдавали письма. Но вдруг письма перестали приходить. Неожиданно, резко и без видимых причин. Александр распереживался. Что случиться могло? Ждал день-два, и не удержался – написал письмо теще сам.
Короткое.Что волнуется, написал, все ли в порядке, спрашивал…
Но вскоре письмо от тещи пришло:
«Саша, дорогой мой, здравствуй! Не писала я, прости. Разболелась сильно. Прихватило спину так, что и руки не могла поднять, и встать не могла. Машенька уж и в туалет меня водила, вот до чего дожила, клуша старая. Посадили мы картошку. Меньше, чем обычно-то, на треть. Итак еле ноги принесли, хоть и Матвейка уж помогал. Вот и слегла я.
А как копать будем, вообще не знаю. Прошу тебя, дорогой ты мой, приезжай. Хоть в гости, а лучше – совсем возвращайся. К картошке вот и возвращайся. Так плохо без тебя, сил нет… А Маша как грустит по тебе… Исхудала вся, ночами плачет.»
Александр живо представил их спаленку и Машу, плачущую в подушку. Она всегда была скована в эмоциях, прятала свои переживания. Такая и осталась. Он отчётливо вспомнил ее движения. Как брала зимой со стола чайник и грела об него одну руку, периодично прижимая, как тихонько и нежно гладила по голове Матвейку, а тот увиливал, стесняясь материнской ласки, как кормила грудью Катюшку, аккуратно отворачиваясь, чтоб не увидел грудь муж.
Холодный апрель ворошил чувства, бросал в думы о будущей жизни.
А теща всё писала:
«Возвращайся, Сашенька. Купила Маша краску на забор зелёную, а чего его красить-то, коли латать надо. А залатать некому…»
Давно можно было взять отпуск, но он всё тянул. Здесь его уже ничего не держало. Лица в комнате, где жил он с мужиками менялись: кто-то уезжал, кто-то приезжал на их место.
Теплое дыхание лета радовало всех, кроме Александра. Навалилась хандра, работа не помогала.
А теща всё писала:
«Речка у нас нынче чистая-чистая. Так и струится. Белье полоскать мне Маша не даёт, но я всё равно с ней хожу – до того на реку охота глянуть. А дети… Дети купаются, резвятся. Нынче и раков ловят, и щука пошла. Серёга Мартынов вчера вытянул на восемь кило… Удочки твои все на месте, Матвейка ловить не хочет, ему нырять больше нравится. А снасти все в простынь старую завернула Маша. Лежат в сарае, тебя дожидаются…»
Александр глянул за окно – грузовики пылят по суховейной дороге, бараки и столбы электропередач уходят вдаль. И Александр решил – хоть картошку выкопать помочь бывшей семье надобно. Ну, и что, что в разводе. Детей-то никто не отменял…
Время до отъезда прошло для Александра неимоверно быстро. Оформил отпуск. И решил, что дальше – как пойдет. Уволиться, если Маша простит, можно и позвонив по телефону, трудовую вышлют. А коль погонит, так вернётся сюда, будет жить бездомным бобылем. Так ему и надо.
Он накупил подарков, брал с особым вдохновением, не экономил – жене, детям, матери, сестре и, конечно, теще. На нее, на тещу, была главная надежда. Ведь звала, обещала, что все будет хорошо.
А теща всё писала:
«Услышал Господь мои молитвы – получила от тебя, дорогой зять, весточку. Не волнуйся, хорошо всё у нас. Матвейка приболел, перекупался. Так ведь это временно, медком его кормлю, на печь гоню. Топим, хоть и лето… Дожди у нас пошли, Сашенька… Но дома – тепло. Самовар кипятим, да блины печем. Чё нам – дожди эти…»
В поезде с нетерпением ждал, когда покажутся родные места, покинутые Бог весть когда. И вот показались окрестности знакомые, и мир забытого детства, и юности и влюбленности хлынули в душу вместе с идущим за окном дождем. Вон там, на реке, под нежно-лиловыми ивами купались они с Марией ещё влюблёнными старшеклассниками, а в той пологой балке катались с друзьями на санках.
Станция была чуть дальше их села. Нужно было вернуться автобусом. На остановке встретил кума Семена. Семен в душу не лез, о семье не спрашивал, в дороге говорили о работе Александра, да о сельских мужских новостях.
– До дому ты? – спросил, когда вышли из автобуса.
– Да нет, к матери пойду сначала.
– Ну, бывай. Удачи тебе, – пожали руки.
Какая уж тут удача, – думал Александр, шагая с чемоданом под дождем к материнскому дому. Не погнали б метлой…
Погнали. Родная мать не пустила на порог. Вышла она из сарая, увидела сына и закричала на всю улицу:
– А ну пошел вон! Пошел вон, паразит! – она шла навстречу к калитке и махала руками, выпроваживая, – Как только совести-то хватило – явиться в дом родительский, скотина ты этакая! Иди иди… И не вздумай возвращаться!
На крик матери во двор вышел отец. Стороной обошел разгоряченную Светлану, и через заднюю калитку – на улицу, к сыну.
– Здорово, Сашка!
– Здорово, бать. Промокнешь, в тапках-то…, – Александр немного растерялся, не знал, что и делать.
– Аа! – отец махнул рукой, попросил прикурить.
Они отошли от дома, встали под раскидистым дубом у соседнего двора. Тут было сухо.
– Один ты? – спросил отец.
– Один, – Сашка тоскливо затянулся, – Расстались мы, бать, с Людмилой-то.
– Это хорошо, – изрёк отец и замолчал на некоторое время. Молчал и Сашка. Знал – болтунов отец не любит.
– Ты вернуться что ли хочешь?
– Не знаю, бать. Мне теща писала, чтоб приезжал… что простит Маша.
Отец опять молчал, курил затяжку за затяжкой, думал.
– Вот что я тебе скажу. Ты к бабке Полине иди. Пустит на постой. А там уж… Натворил делов-то…
– А может домой? К детям… Или…
– Не спеши. Маша-то ведь – не мать, орать не станет, но вот так нахрапом тоже нельзя. Теперь уж время нужно…
Они уж собирались расходится, как Саша вспомнил.
– О, бать! Я ж подарки привез, – он открыл чемодан, покопался, достал портсигар и красивую шаль с золотой прошивкой.
– Портсигар возьму, спрячу от матери. Спасибо. А платок не надо. Порвет, ножницами порежет. Злая шибко на тебя она. Какие уж тут подарки…
И всё же Александру к бабке Полине идти не хотелось. Очень хотелось домой. Пусть уж сразу кастят. Чего тянуть-то? Хотелось видеть Машу, хотелось доказывать делом, что просит прощения. И на тещу очень надеялся…
Знакомо скрипнула калитка. Ничуть двор не изменился, разве что убрали детскую качалку. Он стукнул в дверь…
Открыл дверь Матвейка – вытянувшийся за два года, повзрослевший. И узнал-то не сразу, смотрел на отца озадаченно из-под бровей. А потом выдохнул:
– Папка…
– Здорово, Матвей. Пустишь?
Матвей шагнул в сени и крикнул в горницу.
– Мам, папка вернулся.
– Какой…, – на полуслове замерла Маша, увидев стоящего в дверях мужа, – Здрасьте, – процедила и отвернулась, прошла на кухню.
Александр Машу и узнал, и нет. Она похудела сильно, помолодела как-то сразу. И была очень хороша. Чего ж он раньше-то не замечал? Но ее глаза, прежде распахнутые и притягивающие, отливали свинцом – смотрела она на него, как на пустое место, как-то мимо.
И тут из своей горенки показалась Клавдия Терентьевна.
– Ох! Саша! Приехал-таки. Вот и ладно, и ладно… Пойдем-ка, пойдем в баньку, – она брала его за рукав и выводила из дому.
Матвейка смотрел растерянно, то на мать, то на отца с бабкой.
Александр подхватил чемодан, они вышли.
– Ты на побывку али совсем?
– Как встретят? – хмуро ответил Александр.
– А чего хмуришься? Что ли ждал, что на шею она тебе бросится?
– Нет, но поговорить-то надо. Вы ж писали, что простит…
– Поговорите еще, время есть. Ты только не гони коней, не спеши с выводами-то. Прощенье ведь – не миг, его заслуживают, его вынашивают. В баньку пошли. Поживёшь там. А я тебе принесу всё, что надо, не волнуйся.
– А Катюшка где?
– Спит. А проснется, прибежит. А Матвейка сейчас прибежит, отправлю. Батя все же приехал, не чужой мужик.
– Подарки у меня… Деньги я привез.
– Детям… Детям дари, а деньги пока придержи. В этом вопросе не помогут они. Говорю же, время надобно-ть.
А в доме Маша возмущалась:
– Мам, пусть идёт он со двора. Никто он мне. Не прощу я его!
– Так ведь поможет с картошкой-то, да и детей повидает. Как гнать-то, Маш, отец ведь. Вон Матвейка как зарадовался. Так и сидит с ним в бане. А там у него уж всё кончилось. Расстался с бабой-то. Ошибся, кается. Прощенья просит… Плохо ведь без мужика-то, Маш…
– Справлялись, и дальше справимся. Пусть катится на все четыре стороны! Не пойму, зачем он явился?
Целый месяц Мария и Александр жили в одном дворе, а общались через посредников. Теща носила в баньку кастрюльки с едой, а Мария ворчала.
Общались они странно.
– Мам, папка там забор подбил, а у тебя же краска была зелёная, спрашивает – где?
– А откуда он про краску-то знает? Ты что ли сказал?
– Нет, я и не знал. Это он сам сказал…
А на картошке, стоя рядом с Машей, докладывал Саша будто бы Кате, дочке.
– Вот и считай, Катюш. Получается из ведра-то картошки мы шесть вёдер вырастили. То есть – вы, – осекся все ещё не принятый в семью Сашка, и махал в сторону жены, – Маме скажи…
– Мам, а из ведра-то картошки мы шесть вёдер вырастили…, – тут же повторяла Катюша, переведя глаза на мать.
Так и жили. Обходя друг друга стороной, не разговаривая. Александр пытался несколько раз начать разговор, но Маша от разговора уходила.
– Уж и не знает мужик, что и делать. А ты все чураешься. Поговорили бы, Маш!
Маша отмахивались. А про себя удивлялась – как и не уезжал. Знает, где что лежит, покупки даже новые знает. Какие-то смутные догадки роились у нее в голове.
– Мам, а откуда он про сепаратор знает? И фирму знает, какую мы хотим, и магазин… Ты что ли сказала?
– Я? Да Бог с тобой. Не говорила я…, – глаза Клавдии бегали.
Клавдия Терентьевна боялась признаться дочери, боялась, что ошиблась она – не простит мужа дочь. Видать, обида болючая в сердце, не выковырнешь. Клавдия то замолкала, то потихоньку сглаживала углы, какие возникали в странной такой семейной жизни.
Знала она – одно неправильное движение, и уедет Сашка, развернется и укатит. И тогда уж больше делу не поможешь.
Пошла Клавдия к матери Александра. Сложное дело – уговорить Светлану, но была надежда, что это поможет делу примирения.
– Не прощу паразита! –отмахнулась та поначалу, надула губы.
А потом от тихих проникновенных слов сватьи о прощении материнском разревелась, расквасилась. Ведь тоже – камень на душе-то. Ну-ка, сына родного на порог не пустить…
На следующий вечер сама пришла бывшая свекровь к Маше, сама – за сына просила. Мария удивлялась:
– Мам, ты ж сама злей меня на него была, – Маша по привычке так и звала бывшую свекровь мамой, – Чего ж теперь-то?
– Да мать твоя вон всю душу мне растревожила. Да ведь и жалко – коль есть у него желание семью-то сохранить, так может и получится. А, Маш? Чай, сын он мне. А ведь укололся уж. Укололся, так может – урок… Может до конца дней своих помнить будет, как чуть не потерял вас… Прости его, Маш! А коли не простишь, пойму, дочкой мне останешься, а его и на порог в дом родной не пущу. Пускай катится. А коли ты простишь, так и я…
И через несколько дней Клавдия пошла к поросятам, и вдруг увидела, что Маша с Сашей на завалинке рядом сидят. Вот те и на! Она вверху, а он внизу, под ногами у нее. И вид у него виноватей некуда.
– Мам! Мам! – Катюшка бежала с улицы к матери, звонко звала.
Но Клава, откуда резвость взялась, ловко ее перехватила.
– Стой, стой, стой, – зашептала, – К маме нельзя, занята она. Чего случилось-то? –и пошла с внучкой за калитку решать ее проблемы.
А Александр с Марией говорили долго. И после этого разговора перешёл Саша из баньки в дом. Приёмник в углу стола пел голосом детского хора и немигающим зелёным глазом встречал старого хозяина.
И позже вечером сидели они вдвоем на скамье под окном. Сзади их благодатно цвела герань, пушилась цветками белыми и красными. Он обнял ее за плечи, целовал в висок. Небо горело от гирлянд августовских звёзд, и на душе было тепло.
– А за мной ведь Федька пытался приударить. Представляешь…
– Я знаю…
– Знаешь?– она быстро повернула голову, а потом предположив, протянула,– А растрепали уж… Вот языки! А я всё думаю – а вот если б я дала ему согласие, а? Чтоб тогда? Вот бы горе-то…
– Не дала б.
– Это ещё почему? – отодвинулась Маша с неким вызовом.
– А мне теща обещала его батогом отвадить,– он протянул руку, чтоб придвинуть жену назад к себе.
– Теща? Ма-ама? Когда это?
И Александр рассказал, что каждый их день, каждый вздох, и каждый шаг всё это время описывала ему в письмах теща.
Не сказал он только, что эти письма и повели его домой. А иначе, и не факт, что вернулся бы…
Но ведь теща обещала, что простит Маша.
Всё писала и писала…
***
…У кого между собою вражда, и не примирились они в жизни, те найдут себе неумолимое осуждение … любите друг друга, прощайте друг другу согрешения (из Святого писания)
Добра вам и любви от близких
Пишу для вас …
Ваш Рассеянный хореограф