— Вася, ну быстрей же! Ногами шевели! Шнурки опять не завязал… — Ира тянула за руку сына, быстро шагая по двору, но мальчик упирался, то и дело приседал на корточки.
— Мама, домой! Домой, мама! — пищал он.
—Зачем! Ай! Терпи, ты уже большой. А ну не смей в штаны! Не смей! — Ира строго глянула на сына, а тот опустил глаза.
На коричневых вельветовых штанишках расползлось пятно, носки тоже стали мокрыми.
— Ну вот беда ещё! И как я теперь с тобой поеду, а?! Не мог потерпеть что ли? — Ирина потащила сына обратно, к подъезду. Одной рукой она держала Ваську за малюсенькую ладошку, во второй сжимала ручки большой спортивной сумки, в которой гремели какие–то банки. — Быстро переодеваться, слышишь? Остынет бульон, а мы же к бабушке…
Вася, стриженный почти налысо мальчишка, сопел и вытирал нос рукавом клетчатой рубашки. Ему было очень стыдно, и казалось, что все на него смотрят, а вон те мальчишки у забора, кажется, смеются. И та бабушка на лавочке тоже смотрит осуждающе, качает головой. Вася виноват, он сделал плохо, очень–очень плохо, и поэтому мама сердится…
В лифте они ехали с каким–то мужчиной. От него пахло потом, одеколоном и кожей. Так пахло и от папы когда–то, Васька помнит!
Но мама отца выгнала вот уж почти полгода как, сказала, чтоб он шёл «к своим этим стрекозам». Отец потоптался тогда посреди комнаты, собирая вываленные на пол вещи, схватил чемодан, поглядел устало на сына, пожал плечами.
— Вот так вот как–то, Васька… Прощай!
И захлопнул за собой дверь. Мама весь вечер плакала, бабушка утешала её, обнимала, гладила по голове, а потом, когда заплакал и Вася, баба Надя не выдержала, стала ругаться на дочь, что та сама, своими руками разрушила семью, мужа выжила, ребенка без отца оставила.
Вася тогда спрятался под кровать, потому что ему стало страшно. Мама вскочила, тоже стала кричать, чтобы бабушка не лезла в их с Вадимом жизнь, что это вообще всё из–за неё…
Потом все опять рыдали, мальчишка пристроился у маминых ног, схватился за них, боясь, что и мать когда–нибудь тоже вздохнет, сказав, что «вот так как–то», и уйдет. Это было очень страшно…
Ирина не ушла, растила сына, толкалась на одной кухне с Надеждой Петровной, своей матерью, водила Ваську в сад, а вечерами стояла у окна и всё смотрела туда, во двор…
Баба Надя вечно где–то пропадала, то ли правда много работала, то ли не хотела маячить перед дочерью. Васька знал, что у бабушки есть «работа» и «общественная нагрузка», что она где–то заседает, что–то решает, достает, договаривается, «нажимает», толкает, «вдалбливает». На внука и дочку Нади частенько уже не хватало, она приходила домой в десятом часу, когда Вася уже спал, сидела на кухне, в темноте, пила приторно сладкий чай и тоже, как мама, смотрела в пустоту. Что–то они там высматривают, за окошком, но Вася всё никак не мог понять, что…
Иногда, когда он бегал ночью «по нужде», бабушка окликала его, сажала к себе на колени, обнимала и молча укачивала. В кино детям поют колыбельные, а Васе никто не пел.
— Почему, баба? Ты спой мне! — просил мальчонка.
— Я не умею, Василек. Не знаю я этих ваших колыбельных. Так засыпай. Да и маму разбудим. Спи! Я просто покачаю, — виновато пожимала плечами Надежда Петровна.
Васька вздыхал, обнимал её за шею, неумело целовал в щеку и укладывался поудобнее на крепких бабушкиных ногах. Он её очень любил. И маму тоже любил, хотя она постоянно его ругала, отпихивала, говорила, что Вася уже большой, должен всё сам.
Но он не хочет сам, ему нужна мама…
… А теперь Ирина едет к матери в больницу, везет свежий куриный бульон и котлеты. Васю тоже пришлось взять с собой, садик закрыли на лето, соседка, которая иногда помогала, уехала на дачу, не оставлять же мальчишку дома одного!..
— … Сказали, надо обследоваться, — виновато сообщила Надежда Петровна дочери ещё месяц назад. — Давление скачет, и кардиограмма плохая…
— Ой, ну они скажут! Ты больше слушай. Вон, таблеток куча, принимай. Всё у тебя нормально, мам! У всех в твоем возрасте что–то скачет. Не выдумывай. Статистику они на тебе хотят сделать, вот и всё! — отмахнулась Ира.
Ну какая больница, обследования, что вы выдумываете?! Мама, такая независимая и сильная, самостоятельная, ведущая за собой целые коллективы, и вдруг в больнице… Нет, ерунда какая–то!
— Ну… Может быть ты и права… — с сомнением пожала плечами Надежда Петровна. — Как говорится, к ним только попади! Ладно, я отложу пока, а там видно будет. Да и дел невпроворот, кто же меня отпустит–то?!
Откладывала, терпела, пока в голове не загудело, а вены на ногах не превратились в устрашающие синюшные жгуты, выпирающие из–под кожи. Вася всегда рассматривал эти бабушкины ноги тайком, как будто это было что–то неприличное, морщился, хотел иногда их потрогать, но боялся.
И вот наступило очередное лето, Надюша съездила на дачу, отвезла какие–то саженцы, повозилась в парничке, навела на участке порядок, а как вернулась домой, шарахнуло давление.
Надежду Петровну увезли на скорой, фельдшер ругалась, зачем до такого состояния себя довели, кому нужны все эти дачи, если здоровья нет, отчитала Иру, что та совсем запустила мать, что не заботится…
— А вы тут не выступайте! — одернула её Ирина. — С каждым может случиться. Что вы, врачи, так любите отчитывать, делать замечания, поучать?! Вы приехали помочь, так говорите, что делать!
— Ириша, не надо. Доктор права, я сама довела… Мне же говорили… Ну что ты, Ира! Стыдно! Вы простите её, — шептала Надя, через слово сглатывая и морщась от того, что кружится голова. — Устала моя Ириша, работает много…
— Ну да… Ну да… — поджала губы фельдшер. — Ребенок вон ещё у вас… Отца, я так понимаю, нет? Картина маслом: две несчастные разведенки корчат из себя независимых дамочек. Докорчились? И не надо на меня махать руками! Я, знаете, сколько вот такого, — фельдшер кивнула на Васю, — перевидала! И жалко, и помочь нельзя, и свою голову не приставишь. Собрались? Давайте–ка потихонечку, вот так, надо дойти, кто вас на волокушах спустит? Никто. Так что сами… Мужчин–соседей нет?
Надежда Петровна, кое–как переодевшись, встала, помотала головой и пошла к двери.
Ирина помогла ей забраться в машину, сунула в руки сумку с документами, спросила, куда везут.
— Всё, мам. Я к Васе пошла. Завтра приеду, поняла? — крикнула дочка напоследок как–то холодно. Или так просто показалось.
Надежда Петровна кивнула, обернуться сил уже не было, каталка в карете скорой была жесткой и холодной, но это даже приятно…
Вася с матерью уснули в кресле, стонали оба, ворочались, им было жарко друг от друга, но и расстаться, расползтись по разным углам не было смелости. Ведь так, вдвоем, лучше, не так больно и страшно!..
Ирина с утра оборвала телефон, дозваниваясь до больницы, разругалась с заспанной девчонкой из регистратуры, сказала, что напишет жалобу. Потом, наказав сыну сидеть смирно, ушла на работу, но быстро вернулась и, приготовив всего, что порекомендовали в справочной, вечером приехала к матери, быстро прошла в палату, огляделась. В комнате было душно и пахло чем–то затхлым. Ирина поморщилась и распахнула окно. Она даже спрашивать разрешения не стала, привыкла всё решать сама. Поэтому Вадик и ушел от неё к «стрекозам». Те смотрели ему в рот, уважали его мнение и всегда слушались, ну или делали вид. А Ира так не смогла. Она, как и мать, волевая, несгибаемая, упрямая, будет делать так, как сама решит. Жизнь научила. Мама Ирине никогда не помогала, ей было некогда!
Надежда Петровна лежала на дальней койке, у окошка, под тонким одеялом, дремала.
— Мам! Ну что, когда выпишут? Я еле отпросилась с работы, чтобы к тебе сюда приехать. Что говорит врач? — затараторила Ира нарочито бодро, хотя очень испугалась бледного вида матери, её вдруг ставших такими худыми рук, даже волосы как будто поседели.
Ира подвинула стоящую на тумбочке чужую чашку, стала выкладывать печенье и яблоки.
— Женщина, извините, но это моя тумбочка! И вообще, надо здороваться! — сказала лежащая на соседней койке старуха. — А окно захлопните, дует!
Ира подняла на говорившую глаза. Сухая кожа, как тряпочка, была слишком велика для этого тщедушного тельца, лицо — что тебе череп, и синюшные, как у матери сейчас, губы двигаются, как будто постоянно что–то пережевывают. В отодвинутой чашке Ира с ужасом рассмотрела лежащую в воде вставную челюсть.
— Мам, ну так как? Когда выписывают? Ты отлично выглядишь! — Ирина отвернулась, переложила всё на другую тумбочку. — Мне Ваську некуда девать, представляешь, у них сад закрывают на лето, ремонт какой–то затеяли. А кому он нужен, этот ремонт?! Стены красить будут, вот прям самое необходимое! Бульон остыл немного, кажется, мам, ну так поешь всё равно, ладно? — частила Ирина. — Так когда домой? У тебя же отпуск скоро, вот будешь с внуком, на дачу поедете, там хорошо…
— Ирочка… А я не слышала, как ты пришла… Бульончик поставь, пожалуйста, я попозже поем, спасибо, детка. Ириш… Тут такое дело… — вздохнула Надежда Петровна, стала мять уголок пододеяльника. — Сказали, надо делать операцию. Вот чуть–чуть в себя приду, и назначат день. Раньше, говорят, надо было, с сердцем что–то…
Ира, до этого перебирающая яблоки, вдруг замерла, выпрямилась, обернулась на мать, спрятала руки в карманы выданного ей казенного, застиранного халата, чтобы никто не видел, как они дрожат.
— То есть как операцию? Опять ты об этом! Мам, они всё врут, понимаешь?! — зашептала она, наклонившись к самому Надиному лицу, стала помогать ей собрать волосы в пучок. — Им просто некого на стол класть, вот они за тебя ухватились, запишут себе, что спасли! И…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >