Из городского автобуса в Воронеже вышла пожилая женщина. Невооруженным глазом было видно – не городская. На ней нарядный, чуть съехавший на затылок, платок, черная плюшевая тужурка, стоптанные сапоги, в руках – большая черная потрёпанная сумка.
Лицо округлое, не ведавшее косметики, но приятное.
Она огляделась. На площади перед остановкой возвышался памятник кому-то неведомому ей. Среди таявшего снега стояли разноцветные киоски. Из репродуктора звучала музыка. Она вышла на тротуар и пошла по пути движения автобуса, поглядывая на номера домов.
Уже вечерело. Народу в городе было много, люди шли с работы, тянули детей из детсада. Она с интересом присматривалась, прислушивалась. День был хороший, теплый, многие расстегнулись, сняли шапки.
На углу улиц Чехова и Панкова она увидела ларек, остановилась, купила теплый бублик и сразу начала есть. Прошла немного, достала из сумки записку, прочла, присмотрелась и повернула налево.
Наконец, нашла она тот дом и двор, который искала. Дом не видный, в три этажа, покрашенный белым, но весь облупленный. На скамейке сидят соседки – ее ровесницы.
Она очень устала. Так устала, что упала на скамейку рядом с женщинами. Нужно было прийти в себя, передохнуть.
Они подвинулись, думали сейчас спросит чего, или, может, милостыню попросит – уж больно устало и плохо выглядела женщина. Но она молчала, ничего не спрашивала.
Тогда спросили у нее. Она начала было что-то говорить, да вдруг голос сел, не захотел слушаться. Она попыталась было сказать, да только рукой махнула и заплакала, утирая глаза кончиком платка.
– Чего ж ты, милая, плачешь? – подошла к ней старушка в зелёном длинном пальто и вязаном берете, наклонилась, погладила по голове, – Пойдем-ка ко мне. Хоть чайку выпьешь.
Повела её старушка к себе. Вниз сошли по ступенькам, как в погреб. В подвале она жила. Но светленький такой подвал, дорожки везде рукодельные. Сыро, правда, зато печка топится, как у них в деревне. Только печка другая – городская, белым блестящим кафелем выложена.
Отогрелась душа гостьи, поплакала ещё. Потом поплакали вместе. Оказалось одно горе у них – у обоих были сыновья и померли.
– Звать-то тебя как? – спросила хозяйка.
– Татьяной.
– А меня Клавой зовут. Вот и не знаю, для кого жить-то теперь. Хоть помирай.
– А у меня внучата. Внук и две внучки. Всего-то три годика младшей. Со снохой живём, с Настей.
– Не обижает?
– Не-ет. Что ты! Хорошая. Только одна детей-то тянет, работает в колхозе. Тяжело ей. Вот и помогаю. Без меня ей с ними не управиться.
– Счастливая, значит. А я вот уж и не нужна никому.
– А ты к нам приезжай, в Ефремово. Давай, адрес напишу. Не смотри, что деревня, дом у нас большой, чистый. Даже проверяющий областной и тот у нас жил…
Татьяна осеклась. Может и не нужно было это говорить? И чего разболталась?
А хозяйка о своей жизни рассказывает, подливает чаю, двигает к ней варенье. Говорит много, часто, подробно. И интересно б послушать, да только мысли Татьяны на свое поворачивают, да и сон морит. Стыдно перед хозяйкой. Даже руки сделались тяжёлые, лежат на коленях, нет сил поднять.
Это ж надо, в деревне весь день горбатишься, а такой усталости нет. А дорога да город этот шумный хуже всякой работы утомили.
А чего ждала? К кому ехала? Никто ее тут не ждёт.
Поехала сюда она из жалости к снохе, к Насте. Сказала ей, что надо тетку Симу навестить свою старую в Поназыреве, а сама – на поезд и в Воронеж.
Дело в том, что последние пять лет подживала ее сноха с заезжим инспектором. Поставили его к ним квартироваться, да и случилась у них любовь.
Муж ее, сын Татьяны, погиб. Работал на леспромхозе. Нарушили там что-то. Грузили бревна на железнодорожной платформе, он встал на них. Высоко было. Покатились, он вниз и упал, скончался сразу.
Осталась Настя его одна с двумя детьми. Выплатили через год небольшой штраф, тем дело и закончилось. А Татьяне для кого жить? Сын был единственный. Вот ради внуков и жила, хлопотала.
А как увидела тогда она горящие глаза снохи, так и поняла – влюбилась сноха в этого приезжего Михаила Семёновича. Да и он – не прочь.
Тогда, в первый вечер, Татьяна сама детей забрала, да и ушла на ночь к соседке.
Чего молодой снохе одной-то куковать? Чай, молодая ещё. Здесь, в деревне, мужиков нормальных и нет, а тут городской, интеллигентный, добрый такой мужичок, и не жадный. Ясно, что женатый. Вскоре поняли. Но ведь всякое бывает, а вдруг да и перетянет новая любовь. Ну, а нет, так и ладно.
А потом уж и не скрывали Настя и Михаил отношения свои. Все в деревне знали, что есть у Насти «временный мужичок».
А он не обижал. И деньгами помогал, и подарки привозил. А когда родилась Любушка у них, так и коляску, и приданое – всё сам привез.
Не бывал месяца по два, а потом и по месяцу у них жил. Дом подправил, дети к нему привыкли. Даже старший Сашка, побычился-побычился, да и привык. Ждать начал, больше чем они. Скучал.
Да вот беда: в начале осени пропал Михал Семёныч. Уезжая, говорил, что к ноябрю вернётся, но не вернулся. Ни к ноябрю, ни к новому году, ни позже… И ни весточки.
Настя почернела. И ведь ясно ж было, что настанет конец такой связи, а смотреть на нее было больно.
– Насть, может поехать тебе к нему?
– Ты чего, мам! Кто я, чтоб требовать с него чего? Так значит так. Жена, видать, лучше, – дула Настя губы, хмурилась и ревела ночами, считая, что предпочли ей жену законную.
А Татьяна как-то в документах подсмотрела Воронежский адрес Михаила, вот и отправилась к нему сама. Очень спросить хотелось – все ль кончилось? А если так, так чем обидели?
Правда, давно никуда не ездила Татьяна из родной деревни. Дорога не утомила. И теперь сидела она в подвале у печки и никак не могла решиться подняться и постучать в квартиру Михаила Семеныча.
Что скажет, коль увидит ее тут?
Может и дверь захлопнуть перед носом. Чего явилась? Семью рушить? А если жена откроет или дочка? Чего говорить?
А новая знакомая Клава продолжала о своем:
– Так бы я в деревню-то и поехала. Родом-то тоже оттуда. У нас тут сосед один по колхозам мотается. Работа у него такая. Так угощает порой. То сметанкой, то медком. А то зелени привезет какой, яблочек. До того они домом пахнут! Ууу…
Татьяна сбросила дрёму и задумчивость, превратилась в слух. Выдавать себя не хотелось.
– А куда ездит-то?
– Так не знаю. Да и отъездился, голубчик наш. Помер по осени. То ли в начале зимы… не помню. Молодой совсем. Сердце – раз и всё. Вот и смотри: мы живём, а его уж нету. Э-эх! Царствие небесное Михал Семенычу!
– Да-а…, – протянула Татьяна, – Жаль.
Она немного ошарашенно поднялась. Вот уж не ожидала услышать такое. Значит, помер Миша. Ох, плохие новости привезет она снохе. Но лучше уж так, чем горевать в безвестности.
Ладно, чего тогда время тратить? Надоедать не хотелось. Да и на улице как-то стемнело быстро. Всё, что нужно было ей, она выяснила, теперь она заспешила, запрощалась. Надо было опять ехать на вокзал. Там и поезд есть в их сторону – в час ночи выходит.
Она попрощалась со старушкой Клавой, та все пыталась понять, чего собственно плакала-то Татьяна. Но та отмахнулась – да так, от горестей да усталости. К родне, мол, приехала, а их дома нет.
Татьяна поднялась из подвала во двор. Воронежцы уж все дома, горели в окнах телевизоры, домывали посуду хозяйки – слышно даже сквозь окна, как гремит посуда. Все уж угомонились, а ей – в путь.
Она вышла на улицу. Будто крадучись шмыгали по улицам поздние автомобили.
И тут Татьяна остановилась.
А где похоронили -то Мишу? Ох, надо б узнать. Любашка ведь – родная дочка ему! Надо б ей знать, где батя похоронен.
Возвращаться и спрашивать Клаву, было уж совсем странно. Не призналась ведь. Лучше …
И она ещё нехотя, сомневаясь в правильности, вернулась в дом. На ватных ногах поднялась на третий этаж и нажала кнопку звонка его квартиры.
– Я открою, Ань, – хриплый голос за дверьми, шарканье тапочек.
За дверью – низкого роста женщина, чёрная и худая до невозможности. С короткой стрижкой, в свитере поверх ситцевого халата с сигаретой Беломора в руках.
В квартире накурено.
– Из Ефремова что ли? – вдруг спросила, как выдохнула.
Татьяна кивнула, и сказать «да» не смогла, до того удивилась. Она сразу покраснела, зашла в прихожую.
– Так Вы… Вы что ли знали? – спросила.
– Заходите. Только неубрано у нас, – хозяйка оставила ее раздеваться, а сама ушла на кухню, загремела там чем-то.
Из комнаты выглянула девочка лет десяти, похожая на Михаила, кивнула и опять исчезла.
Татьяна засуетилась. Сняла сапоги, а тужурку снимать не стала, только расстегнула верхние пуговицы.
– Чего не раздеваетесь? – держа папиросу в зубах, хозяйка чиркала спичкой, ставила чайник.
На кухне не убрано – гора посуды, рыжая от жирных потеков плита, кое-где обвалилась белая плитка, да так и валялась на столе.
– Да я не надолго. Мне б узнать, где Мишу схоронили.
Татьяна не знала, как себя и вести. Знают ли тут про дочку Насти и Михаила? И вообще чего знают?
Она вдохнула и решила спросить прямо:
– А как догадались -то, что я из Ефремова? На лбу что ль написано?
– На лбу? – оглянулась женщина, – Да нет. Кх …кх. Платок Вас выдал. Я его сама покупала. Вам в подарок.
– Как? – Татьяна оцепенела.
И чего только она не видела в этой жизни, но вот такого …
– Да так. И платье вашей этой Насте, и коляску дочке их… Когда Мише было этим заниматься? Он работал ведь.
Татьяна хлопала глазами, не знала, что и сказать.
Вот и пойми этих молодых…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >