В больничном коридоре гудели лампы дневного света. От них у Елены Николаевны разболелась голова.
А может и не от них, а от того, что не спала она ночь – все решала: ехать – не ехать в больницу эту?
Вроде, с вечера собралась, а ночью тоска навалилась – помереть бы уж, без канители.
Никому-то она уж на свете этом не нужна. Мало того – мешает.
Уговорил сын продать дом, да внуку помочь с покупкой квартиры. Думали, у него жить будет – у сына с невесткой. А он возьми, да и разведись через год – другую нашел. И ведь сам уж немолодой. Она его в восемнадцать родила.
Сын определил мать на жительство к внуку, к Андрею.
Рассудил так: «Тебе бабуля деньги на трешку добавила, вот пусть и живёт с тобой.»
Поначалу нормально ее встретили – комната отдельная, все удобства – живи не хочу. Правнуки были маленькими, а с бабушкой, да с ее заботой, все молодым легче. Лет пять все хорошо было.
Но, то ли зажилась она на этом свете так, как не ожидали молодые, то ли правнуки подросли, охладели к бабушке, в помощи уж больше не нуждались, то ли просто время людей меняет, но в последнее время жизнь вместе всем стала невмоготу.
Все раздражает в ней молодых – как выглядит, как ходит медленно, как посуду моет, как вещи расставляет, как в туалет ходит …
Елена уж закрылась в своей комнате, старалась никого не раздражать своим присутствием. Даже готовить и есть стала, когда все на работе да в школе.
Но вот недавно Оксана, жена внука, залетела в ее комнату, закричала, что несёт из ее комнаты чем-то отвратительным. Начала шарить в шкафу, двигать мебель, искать источник запаха. Определенно не нашла, но закончила тем, что побросала ее одежду на пол – велела перестирать.
Елена все перестирала. Конечно, попросила прощения. Вымыла в комнате батарею и пол. Сама лично перенюхала все полки. Вот только запахи в последнее время чуяла она плохо. Бог знает – исправилась ситуация или нет?
Впрочем, было ясно: запах этот – всего лишь повод. Обстановка не исправится, покуда будет она жить с ними. Понятно ведь – двое школьников, а она комнату занимает, раздражает всех.
В общем, зажилась бабка на этом свете. Лишняя.
Позвонила Елена сыну:
– Олег, отправил бы ты меня куда… Согласна я и на дом престарелых. Живут и там люди.
– Мам, ты чего? Андрюха обижает? Так я ему…
– Нет-нет! Что ты! Что ты! Никто не обижает. Просто вот комнату эту занимаю. И вообще, зажилась.
– Мам, ты им больше половины хаты оплатила. Они б век себе трешку не взяли. Имеешь право жить. Да и прописана…
– Так ить я разве спорю? Они и не гонют. Вон Андрюшка мне в магазине все-все покупает, что скажу. Я уж зимой редко и хожу-то. Скользко больно. Да только … только …
И как объяснить эти тонкости? То, что видно опытным мудрым умом, чуешь даже не в словах, а в интонациях, какими эти слова сказаны, во взглядах и вздохах.
Мешаешь, надоело с тобой делить жилье. И когда ж ты, бабушка, …
Все ж в больницу она поехала. А на улице мороз. А может и на сердце. Пока дошла до автобусной остановки, уже зуб на зуб не попадал. Казалось, никогда в жизни ей не согреться. От мыслей своих худо.
А в больнице кругом очереди. И в регистратуру, и тут – к врачу. Сидела и все думала – чего сидит? Домой может ехать? Но и домой совсем не хотелось. Голова совсем разболелась. Начала вспоминать молодость, мужа своего, историю знакомства, зазвучала музыка в голове – полегчало.
Наконец, зашла Елена Николаевна в кабинет. Врач, миловидная, миниатюрная женщина бальзаковского возраста, послушала жалобы, измерила давление.
– Мне б в больнице полежать, милая, – наклонилась Елена Николаевна к столу.
Врач качала головой – не тот случай. Таблеточки сменить, да и … Она подняла глаза на старушку-пациентку.
Ох, сколько их у нее, этих старых больных… Научилась разбираться. Многих знала в лицо, и они ее давно знали, а эту видела впервые. Подняла глаза, а в них такая мольба!
– С кем живёте? – вздохнула врач.
– С внучком, – откинулась женщина, поняв, что место в стационаре ей не видать.
– Пьет?
– Не-ет. Что Вы… Хороший он, и жена его … – отвернулась, а в глазах предательски задрожали слезы.
– Ясно, – смяла и выбросила врач в мусор начатый рецепт, – Завтра ложитесь. Места сейчас есть. Анализы там возьмут, проколем от давления Вас, подлечим. Сможете завтра?
– Смогу, – кивала, потихоньку утирая набежавшие слезы Елена Николаевна.
Врач – на то и врач, чтоб понять, что мучает человека больше всего.
И уже на следующее утро Елена Николаевна лежала в районной больнице. Внук попереживал, поспрашивал, но, видя, что бабуля не так уж и больна, волновался не шибко.
А Елена Николаевна, зная его с детства, даже по жестам читала – вроде как и рад был, что есть возможность пожить им одним, без бабки. Оксана помогла собраться. В общем, с радостью отправили ее лечиться.
***
Палата была светлой, с большим окном. Узкая койка в углу с белым пропечатанным бельем ждала ее.
А палате – шесть коек, но заняты всего две. На одной женщина средних лет в черной атласной пижаме – в руках телефон. На второй спала старушка в халате, наверняка старше Елены Николаевны.
Елена кивнула женщине, расположилась, боясь разбудить старушку и прилегла. Она закрыла сухие глаза, старалась не думать ни о чем.
А за окном пошел снег – хорошо это, мороз утихнет.
Врач, женщина лет пятидесяти шести, с черными седеющими волосами, падающими на худые плечи, располагала к себе спокойствием.
Вскоре Елена Николаевна уже радовалась тому, что лежит здесь, что подружилась с Кирой Алексеевной – старушкой соседкой. К той ежедневно прибегали то дочка, то внучка. Теперь уж взяли они шефство и над Еленой Николаевной.
Было неловко, но Елена Николаевна благодарна была за такое внимание.
В свою очередь взяла и она шефство над старой уж Кирой Алексеевной. Она выгуливала ее, семенящую с трудом, по коридору, провожала в столовую, подавала, что нужно. Ей приятно было быть полезной.
Но от уколов и капельниц и самой порой было нелегко, нападала слабость. Внук за неделю приехал лишь раз. Елена спустилась к нему сама, взяла фрукты и велела не мотаться сюда. Чего мотаться? Вон рядом продуктовый магазин, всегда найдется – кому сбегать. А денег она взяла.
– Позвони просто…
Но и звонить внук забывал. Вспоминал поздно вечером, говорить было неловко – все уж спали.
Ладно, мысленно махала она рукой, старалась не огорчаться. Дала отдохнуть молодым от своего вечного присутствия, и то хорошо.
Домой хотелось, но вспоминала взгляды Оксаны, ее претензии, и находила на что пожаловаться врачу. Возраст такой – и искать не нужно.
Ее отправили к гастроэнтерологу, пришлось пройти обследование и там.
Как раз из гастроотделения и возвращалась она, шла по просторному прохладному коридору из отделения в отделение, когда увидела девушку в светло-зеленом пуховике.
Она сидела в углу, на кушетке, раскачиваясь, держась за натянутые тонкие концы вязаного своего шарфа. Шарф был затянут на шее, лицо покраснело, девушка что-то бормотала.
– Ты чего это милая? Чего случилось что ли? – присела рядом Елена Николаевна.
Девушка сфокусировала на ней взгляд. Углы глаз приподняты вверх, узкие, маленький нос. Елена Николаевна поняла: умственно-больная девушка, по лицу видно.
– Супа нет. Нету супа. Это я виновата. Суп упал… Упал суп, – почти хрипела от затянутого шарфом горла девушка.
Елена Николаевна огляделась, ища помощи, но коридор был пуст. Она попробовала взять ее за руку, ослабить натяжение шарфа, но руки были каменными. Тогда она оттянула шарф с шеи, засунув туда пальцы.
– Чего ты? Чего ты, милая? Ведь удавишься. Вон уж бордовая вся…
Елена Николаевна побаивалась. Чего ждать от больной? Но та вела себя спокойно, только болтать свою ерунду начала громче, увидев собеседницу.
– Там кастрюля целая была. И на плиту разлился, и на пол. А я испугалась. А мне нельзя пугаться, мама говорит. А бабушка упала… Она его полдня варила… Там и морковка, и фасоль… А я люблю фасоль.
Потихоньку шарф Елена размотала, сняла с девушки и шапку. Сидела рядом, слушала, не зная, как оставить ее одну.
Наконец, в дверях показалась запыхавшаяся от скоро шага женщина. Бежевый пуховик, такая же шапка, в руках сумка, усталый и немного растерянный вид.
Бухнулась рядом с девушкой.
– Я тут, Лилечка.
Девушка продолжила про суп, но женщина попросила строго:
– Помолчи, Лиля!
И та неожиданно замолчала, закрыв рот пальцами.
– Она кричала, да? – спросила женщина Елену Николаевну.
– Нет. Шарф натянула, чуть не придушила себя. Ох, испугалась я. И врачей нету.
– Спасибо. Меня в ординаторской задержали. Мама в реанимации у нас. Инсульт. С работы я примчалась. И Лиля смогла позвонить. Она умница, – погладила по голове она дочку, та опустила голову, улыбалась, стараясь не отпускать с губ пальцы.
А Елена Николаевна увидела на короткой шее девушки складки. Не так уж она была и юна, как показалось с первого взгляда.
– Готовила наша бабушка, стояла у плиты, и упала. В общем, инсульт и ожог. Господи, – перекрестилась женщина, – За что ей это?
– А у ней что? – показала на дочь.
– Синдром Дауна с детства. Но сейчас просто испугалась она, а так-то она у нас молодец. Многое умеет сама, – посмотрела на дочь, – Ладно, Лиль, можешь говорить, только тихо. Мы в больнице, здесь больные.
– Я бабушку перешагнула, – выдала Лиля.
– Ты молодец, дорогая. Бабушку полечат тут. А мы домой поедем. Покушаем. Ты все правильно сделала, умница. Спасибо Вам большое. Пошли, Лиля …
Лиля улыбалась, с гордостью поглядывая на Елену Николаевну. И Елена поняла – тоже надо похвалить.
– Мама тобою гордится. Молодец, Лилечка. Хорошая девочка.
Они пошли. Лиля перебирала ногами, как ребенок. Усталая и озабоченная ее мать привычно вела ее под руку.
Елена вздохнула: вот горе-то…
***
Зима нынче была правильной: тихой и снежной. Снегу нанесло много. За окном неслышно проезжали автомобили.
Лечение подходило к концу. Оно и выматывали и поправляло.
Темнело рано, и вечерами говорили они с Кирой Алексеевной. Третья женщина больше беседовала с телефоном.
– Как это ты дом-то продала? Э-эх! – вздыхала Кира Алексеевна.
Уж все они успели рассказать друг другу.
– Так старый дом-то был. Там уж больно всего много делать нужно было. Муж рано помер, сама и запустила. То сын, то внук … А потом и правнуков привозили. Думала ведь, с удобствами пожить. А теперь… Не нужна я им, мешаю.
– Да-а… Никому мы ненужные. Мои вон тоже, поди, устали от меня.
– Да что ты, Кира, твои … Всем бы таких заботливых детей. Завидую тебе.
– А ты себе цену тоже знай. Прав твой сын — комната эта твоя.
– Так они и не гонют. А все равно оказалась я под старость лет в приживалках. Как не крути – лишняя.
Белый свет луны падал сквозь оконные стекла, освящая палату. А Елена Николаевна не спала, все думала о своей дальнейшей жизни. Тяжко вздыхала.
Нашли у Елены заболевание кишечника, и кучу всего сопутствующего. Назначили лечение. Но время пришло из больницы выписываться. Пора и честь знать.
Позвонила она внуку.
– Как – в пятницу? Ой… Погоди, ба. Я перезвоню.
А вскоре перезвонил.
– Бабуль, а нельзя там ещё на выходные остаться? Мы ж не знали, что ты дома будешь, к нам на выходные гости приезжают, друзья, – голос внука умоляющий, – Помнишь Гришу Зарядного? Одноклассник мой. Я рассказывал. Вот он с семьёй и едет.
Елена никакого Гришу не помнила. Да и оставаться на выходные ей здесь было невозможно: врач четко сказала – в пятницу выписка.
– Да как же? Не оставят меня, Андрюш. У нас тут часто – к выходным выписка.
– А ты попроси. Ну, заплати, может. Бабуль, прошу, очень надо.
– Ладно. А когда они уедут-то от вас?
– В понедельник утром поезд у них. Вот тогда и возвращайся. После одиннадцати.
Елена Николаевна отключилась, и сама себе недоумевала. Почему согласилась -то она? Просить у врача остаться, она не собиралась – стеснялась. А уж платить деньги… Это не их методы, возрастной срез не тот.
И уж столько нажалилась она соседке Кире, что вот об этой просьбе внука рассказывать не стала. Стыдно и больно было за них, за себя, за всю эту лишнюю свою жизнь.
И когда стало невмоготу совсем, пошла она подальше от знакомых лиц. Даже перешла по стеклянному коридору в поликлинику. Села там в тихом уютном уголке. Нужно было побыть одной, подумать – как быть?
Олегу звонить, так Андрюшку подведет. Отец ему нагоняй устроит. А значит – жди дома выразительных взглядов и скандала.
Да и что это исправит, если гости у них?
Гостиница? Ни разу в своей жизни Елена Николаевна не бывала там. И понятия не имела, как туда устроиться? Дорого, наверное. Да и неловко – городок у них небольшой, узнают, засмеют.
Знакомые все остались в поселке. Была, правда, соседка хорошая, Татьяна Петровна. Можно б и к ней. Да только дружба их не настолько была близкой, чтоб на ночлег напрашиваться. Так, пару раз на чай к ней забегала.
Ох …
Елена думала-думала и, конечно, заплакала. Потекли слезы сами.
Видел бы ее Витя, муж: сидит в больничном углу она – старуха-старухой, и не знает – куда ей, бедной, податься.
Это ж надо!
Почему-то вспоминался и вспоминался ей вечер их знакомства в клубе. Тогда он приехал в поселок работать. В клубе играл этот вальс. Она прекрасно вальсировала, лёгкая, воздушная, а Витя совсем танцевать не умел. Она взялась его учить, а он смотрел на нее, неуклюже повторял движения и глупо улыбался.
Она всю жизнь потом искала этот вальс, ловила в радиопрограммах. А потом, вместе с радио, пропал и вальс. А недавно услышала его вдруг в рекламе. Она подскочила, хотелось позвать кого-нибудь, закричать: «Вот же он! Вот он». Но позвать было некого, и что это за вальс, она так и не узнала.
Елена Николаевна посмотрела на свое грузное тяжёлое тело. Да… какой уж вальс? Да и Вити давно нет.
Только музыка эта, по-прежнему – в голове, только лёгкие движения вальса – кружатся перед глазами…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >