– Здравствуйте!
Елена подняла заплаканные глаза: перед ней стояла та самая мать больной девушки – бежевая куртка и шапка.
– Здравствуйте, – быстро шмыгнула носом Елена Николаевна, утерла глаза.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
– А чего это Вы плакали? Случилось что? Врача позвать? Или болезнь нашли? – она присела рядом.
– Не-ет. Наоборот, выписывают вот, – развела руками Елена Николаевна.
– Ну, это ж хорошо. Да?
– Хорошо, – и видимо кивнула так понуро, что собеседница догадалась – в этом и причина грусти: выписывают.
– Вас не встретят, да?
– Нет. Да я и сама доберусь, – оптимистично собралась с духом, а потом, вспомнив, что дома ее не ждут, опустила плечи, – Только… Только попросили на пару дней задержаться. Гости у внука, комната моя занята. Но придумаю… Ничего страшного. Как мама-то Ваша? – вспомнила Елена.
– Мама умерла.
– Ох! – схватилась за грудь Елена Николаевна, – Простите. А я все о своем…Царствие небесное… Как звали то?
– Вера.
– Царствие небесное Вере. Примите соболезнования, – перекрестилась Елена Николаевна, – А Лилечка где ж?
– Дома. Мне похоронами надо заниматься, а с ней… сами понимаете. Пока подруга присматривает. Но она только сегодня сможет, работает посменно. А тут выходные как раз, вот и бегаю, – она вздохнула, – Остались мы одни с Лилей. Ладно, – она поднялась, – Вы не плачьте, пожалуйста. Живы-здоровы, а значит все разрешится.
Они тепло попрощались, женщина грустно улыбнулась и зашагала по своим делам.
Елена утерла слезы. Как-то взбодрили ее эти слова.
Чего это она расквасилась? Пойти надо, позвонить Татьяне, да поговорить. Но подсознательно Елена понимала – дело не в этих трёх ночах. Эту проблему решить можно. Дело в другом – опять все возвращается, опять она мешает семье внука жить так, как они мечтают жить.
– Постойте!
Елена оглянулась, женщина в бежевом ее догоняла.
– Я и не спросила, как звать Вас. Хорошо хоть догнала. Может… Может Вам странным мое предложение покажется, но сразу как-то… В общем, а не могли б Вы побыть у нас эти выходные? Понимаете, похороны, хлопоты, а я одна с Лилей. Она не буйная какая-то, дома очень даже самостоятельная, но одну оставлять ее нельзя. Всякое может случится. Она пугается, когда одна, беспокоится. Или я многого хочу? Да? Ну, я подумала, раз Вам все равно надо решать проблему …
– А я согласна, – кивнула Елена Николаевна.
Почему-то понравилась ей женщина эта, и девушка понравилась. Жалко ее было, оттого и хотелось помочь.
Они познакомились, обменялись телефонами. Женщину звали Надежда, и обещала она, что пришлет за Еленой Николаевной завтра такси.
***
Так и оказалась Елена Николаевна в доме Надежды. Дом старинный, ещё дореволюционной постройки. Квартира в две комнаты с обширной кухней. В просторной гостиной с высокими потолками, сохранившими лепные украшения в углах, толстопузые амурчики надували гипсовые щёчки.
И вообще, в квартире много было старинного – резной сервант, комод, стол и стулья, картины в золочёных рамах на высоких стенах, старое фортепиано «Bechstein», покрытое вязаной скатертью.
Елена так привыкла к современной светлой мебели в квартире внука, что теперь ей вдруг показалось, что попала она и в свое прошлое.
Лиля встретила ее приветливо, потянула к дивану. Там в гостиной на столе разложены были пазлы. Пока Надежда прощалась с подругой, они складывали пазлы. Елена Николаевна натянула очки и тоже увлеклась.
– Елена Николаевна, располагайтесь в маленькой комнате вместе с Лилей, ладно? Там мама спала. А я тут, в зале. Вы не против?
– Ну что Вы, Надя. Как скажете.
Надежда быстро вводила Елену Николаевну в курс дела: что в холодильнике, где кастрюли, продукты.
Лиля спала после обеда. Надежда велела и Елене в это время отдыхать.
– Все дела Вы и с ней сделаете. Она бывает и часами одна сидит. Вон, на шкафу развлечения ее, меняйте иногда. То карандаши, то пазлы, то книжки. Кстати, она и приготовить помочь может, только с ножом аккуратнее. Гуляли они с мамой утром, но зимой только по необходимости. А на похоронах в воскресенье она со мной будет. Надолго я пропадать не буду. Спасибо, что согласились.
– Да и Вам спасибо. Тоже ведь выручили.
И как это бывает: когда времени на сближение не столь много, когда проблемы навалились, сближение проходит быстро.
Эти выходные были сложными для Елены Николаевны. Она ещё не отошла от процедур больничных, тянуло в сон. Но постоянно опасалась она за оставленную на нее Лилю.
Она беспокоилась, то и дело заглядывала в комнату, проверяла. Лиля приходила к ней на кухню, говорила много, громко, весело и совсем не по делу. Нити разговора никогда не было, она перескакивала с одного на другое, и Елена Николаевна привыкала.
Оказалось, что Лиле – тридцать шесть лет. Выглядела она моложе, как выглядят люди с этим заболеванием. Миндалевидные глаза, плоское лицо.
Елена смотрела на портреты родственников на стенах. Лиля хорошо знала, кто есть кто, рассказывала ей. А Елена думала о постигшем всех их горе – рождении вот такого особенного ребенка.
Интеллигентная семья, дедушки и бабушки: профессор, учитель, врач, пианистка… Вот только богатства тут не было. Видно, что жили и живут очень скромно.
В воскресенье провожали бабушку Веру. В доме – суета, прощание у подъезда.
Елена держала Лилю за руку, как только та рвалась к матери, притягивала к себе:
– Лилюшка, а пошли за уголок, чего покажу.
И Лиля шла. Она как ребенок, верила и ждала чуда. А за углом всегда чудо найти можно. То сосулька удивительная, то следы собаки, а то конфетка в кармане у Елены Николаевны.
На кладбище Елена не поехала. Надя отпустила ее отдыхать. А она, и правда, устала. Зашла в дом, выпила чаю и проспала крепким сном до тех пор, пока не вернулись Елена и Лиля с поминок.
Ее миссия была завершена. Завтра – понедельник, уже и домой.
Надя приехала разморенная выпитым на поминках. Лиля, пропустившая сегодня дневной сон, изрядно уставшая на похоронах, уснула рано.
А перед сном спрашивала:
– А бабушка где?
Надежда сказала, что перед опусканием в могилу, Лилю увели.
Надя долго плакала по матери на кухне.
– Ох, сколько она для меня сделала! Сколько … Всю жизнь посвятила Лиле. Музыку свою оставила, она ведь виртуозной пианисткой была. А как Лиля родилась, все ради нее и меня оставила. Чтоб я училась, работала, чтоб свободна была, не привязана к дому.
Знаете, ведь Лиля и ложку держать не могла до четырех лет, и не говорила до шести. Все, что она умеет – заслуга мамы. Скурпулезно, медленно, шаг за шагом учила она ее жить. Это была ее цель, ее смысл. Понимаете? Они были, как одно целое. Лиля худо-бедно даже девять классов окончила, школу музыкальную. Читает, пишет стихи, решает задачи. Вы знаете, как разбирается в географии? Ого-го. А в собственном дворе может и заблудиться.
– Господи! Как же теперь -то вы с ней? С работой чего?
– Так я ведь бухгалтер. Увольняться надо. Наши уже догадываются. Но проживем как-нибудь. Я по уходу получу, Лилина инвалидская, на дом работу буду брать. Сейчас с этим нет проблем.
Они сидели на кухне. Надя то плакала, то успокаивалась. Елена подливала ей чай.
– Жаль, конечно. Мне до пенсии три года осталось. Но няньку ведь не потянем. Сейчас зашкаливающие цены на такие услуги. Вот Вы выручили, а я уж смотрела – даже два дня оплатить, все равно, что разориться.
Лишь в девять разошлись по спальным местам. Надя совсем расклеилась, никак не могла прийти в себя. Елена помогла ей переодеться в ночнушку, и даже поворчала по-матерински.
Елена ещё не уснула, как скрипнула дверь, вошла в белой ночнушке Надежда.
– Спите?
– Нет ещё, – они шептали в темноте.
– А ещё на пару дней можете остаться? Мне по работе уладить надо.
– Могу, не волнуйся. Останусь на сколько нужно. Спи спокойно.
И до того жалко было ее.
Долго Елена Николаевна волновалась, не могла уснуть.
Все думала о судьбе матери Надежды – Веры, положившей жизнь свою на дочь и внучку, о судьбе Нади и о сопящей на соседней койке, ничего не понимающей Лиле.
Так странно это, так не относительно. Лиля проживет свою счастливую беззаботную жизнь и не поймет, не оценит эти жертвы. Не дано ей – оценить. Да и благодарность, в глобальном ее смысле, ей неведома.
Да, она уже скучает по бабушке, да, будет помнить ее некоторое время, но понять, сколько бабушка сделала для нее, не сможет.
Но это не умаляет заслуги бабушки, не умаляет заслуги матери, которая теперь тоже повернет свою жизнь ради больной дочери.
Да-а… Единственный путь, чтобы что-то сделать для близкого — является ли он младенцем, больным человеком или стариком — это любовь. Безусловная безблагодарная любовь.
И Елена думала о себе. Наверное, в последнее время и она виновата. Любила ли внука так, как любила прежде? Что уж говорить про жену его? Не получилось у них отношений близких, каждый искал свою выгоду.
Елена искала душевности и тепла, да так и не нашла. Вспоминала, как первое время, услышав, как шумно и весело болтают они на кухне, приходила туда. Хотелось послушать, поучаствовать, посмеяться над тем, над чем они смеются.
Но они замолкали, переглядывались. А если и продолжали говорить, то Елена никак не могла понять – о чем говорят. Они обсуждали что-то неведомое ей, из жизни интернета, чатов, сайтов….
Другой возрастной срез – трудно друг друга понять.
– Ребят, а вы не знаете этот вальс? – она напевала, – Та-дам, та-дам, та-дам, там там. Та-дам, та-дам, та-дам, там там.
Но они его не знали. Другая нынче музыка.
Она пыталась обсуждать с Оксаной хозяйство. Но та смотрела исподлобья:
– Я Вас умоляю. Не надо меня учить ретрожизни. Ваши советы устарели.
Но может, так и должно быть. Да, возможно. Жизнь не стоит на месте.
Но увы… Началась и агрессия. Бабка молодых раздражала.
Она была там лишняя.
***
Она осталась у Нади. Сначала на недельку.
Приехала домой, правнуки встретили кисло – уже подрасположились в ее комнате. Она перебыла воскресенье, как гостья, да и уехала обратно к Надежде и Лиле.
Лиля хлопала в ладоши, радовалась ее возвращению.
– Ой, она мне все уши прожужжала: «Где баба Лена? Где баба Лена?»
А вскоре, глядя на нее с надеждой, Надя просила.
– Елена Николаевна, как Вы? Останетесь насовсем, а? Я тогда поработаю ещё до пенсии. Уж очень просит главный бухгалтер. Но часть работы мне разрешат и на дом брать. Обещали.
Елена осталась. Сначала договорились, что оплатой ей будет питание за счёт Надежды. Но вскоре Елена Николаевна достала деньги и сунула Наде.
– Нечего отказываться, бери! Я ведь живу у вас, да и вы мне уж, как родные. А может и…, – Елена хотела сказать – «дороже родных», но промолчала.
Первое время она приезжала домой, к внуку, на выходные. Надя отпускала ее передохнуть. Но через месяц поняла – она прекрасно отдыхает и дома у Надежды. Стала просто звонить.
– Баб, а мы у тебя в комнате мышь дохлую под полом нашли.
– Так вот чего так маме пахло. Хорошо хоть, я не чуяла.
– Ба, так мы займем твою комнату? – в голосе звучала строгость и уверенность.
Откуда эта уверенность пришла? Да Бог ее знает. Может, сам образ жизни меняет людей? Вот чувствовала себя никому ненужной, так и завяла совсем, а теперь вдруг появились силы и желание жить.
Она познакомилась с соседками. Лилю тут любили и знали практически все. Какой же светлый человечек – Лиля! И Елена уже поменяла мнение: это и счастье тоже – рождении вот такого солнечного человека. Трудное, но все же счастье.
Наступила весна, стало теплее, они стали по утрам ходить в магазин. Лиля гораздо лучше бабы Лены знала, что нужно купить, ориентировалась в магазине виртуозно, порой удивляя памятью.
Лиля стала практически компаньонкой. Они обсуждали события, смотрели телевизор. Лиля много болтала, но по просьбе умела и помолчать, прекрасно и удивительно талантливо рисовала красками, собирала картины мозаикой, и играла на фортепиано.
Это было так удивительно, но Лиля выросла с бабушкой-музыкантом, а та сделала для внучки все возможное и невозможное.
А ещё Лиля с интересом слушала рассказы бабушки Лены.
– И вот он зашёл в клуб, такой несуразный. Ох, Лилечка. Постояли они с парнями в сторонке, вижу – ко мне идёт. Я, почему-то, сразу догадалась, что ко мне. А тут вальс этот. Не знаю, как называется. Ну, я давай кружиться-бы, а он, как пень. Вот целый вечер и учились. Нам Федька раз пять вальс этот включал. Не помню, как называется. Такой: та-дам, та-дам, та-дам, там там. Та-дам, та-дам, та-дам, там там, – запела и задирижировала баба Лена.
И тут Лиля поднялась из-за стола и вышла с кухни. У нее часто так, Елена ничуть не удивилась.
И вдруг …
«Та-дам, та-дам, та-дам, там там. Та-дам, та-дам, та-дам, там там…»
Чуть сбивчиво мелодия ее вальса зазвучала в гостиной. Она в удивлении шагнула туда.
Скатерть с фортепиано аккуратного загнута, а за ним – Лиля. Чуть ссутулившись, старательно наигрывает ее вальс. Казалось, она ничего не видит и не слышит, кроме своей музыки. Видимо, она забыла вальс, сбивалась, начинала сначала.
Но это был тот самый вальс!
Щёлкнул дверной замок – с работы вернулась Надежда. Но Лиля это не слышала. Если уж она бралась за что-то, то доводила до конца, и ничего ее не могло отвлечь. Сейчас она усидчиво занималась делом – пыталась воспроизвести мелодию вальса.
Елена Николаевна вышла навстречу Наде.
– Ого! Мамин вальс, –ставила Надя сумку и улыбалась.
– Мамин? Да это мой вальс. Я с мужем под него познакомилась. Я напела, а Лиля… Надо же, ведь знает, – оглянулась она в гостиную.
– Ещё бы. Это мамин любимый вальс, – Надежда раздевалась, говорила, улыбаясь, – Иоганн Штраус «Вино, женщины и песня».
– Как как?
– «Вино, женщины и песня».
– Так и называется?
– Да. Именно так. И так удивительно, что с мамой у вас одна любимая музыка. Вот и не верь в то, что есть судьба. Спасибо тебе, тёть Лен.
– Да что ты! Надо же. И вальс этот…., – Елена Николаевна все ещё не могла поверить, – Тебе спасибо.
– Судьбе спасибо. Иду домой и радуюсь. Так хорошо, что у нас с Лилей появилась ты, – она прислушалась, поморщилась, – Нее, фальшивит. Сейчас поправим, – направилась Надежда в комнату к полке с нотами.
А Елена Николаевна помешивала картошку в сковороде, смотрела в окно на бушевавшую весну, на цветущий куст сирени, на милую соседку на скамейке, и слушала свой любимый вальс.
Права Надя – судьбе спасибо.
***
Пишу для вас…
Ваш Рассеянный хореограф