Степан и не знал, что Соня Виноградова – дочка Анны. До поры до времени не знал. Сходство у них – ну, разве что, рыжина волос. Узнал, когда она уже вовсю репетировала Джульетту.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Про гардемаринов и коня – ложь, его сочинение. Ни с какого коня он на съемках не падал. Выходил из кабака и попал пьяным под машину. Встал, отряхнулся и дальше пошел. Да, наступать было больно. Однако до съемной хаты дошел. А потом ещё неделю пил. Дружок, с которым снимали жилье, за водкой бегал.
В больницу отвезли на скорой, когда распухла не только нога, но и все бедро. Две операции прошли, как в тумане. Когда врач напугал ампутацией, дал себе клятву – больше не пить.
Хорошо хоть ногу спасти удалось. Вот только на ногу встал первый раз почти через год, а то все ковылял на костылях.
На что жил? Клеил какие-то коробки, которые приносил ему сосед. Конечно, платить за квартиру сосед один не мог.
Вот и вернулся Степан домой.
А тут… А тут открылось второе дыхание. Ну, не вышло из него артиста, но учеба не прошла даром, да и амбиции остались.
А Аня…
Аню он любил всегда. Любил ли?
Может за дело однажды в морду получил?
Они очень крепко дружили в последних классах школы. Пара – глаз не оторвать. Оба высокие, статные. Он с чубом и романтичным взглядом дымчатых глаз – все говорили «Артист». Она с длинными соломенными волосами, ладно сложенная и скромная.
И он был уверен, что так оно и будет. Из армии она его дождалась, а он в Москву поехал – поступать. И вот удача – поступил в училище Щепкина. Очаровал комиссию томным взглядом и монологом Гамлета.
Тогда его амбиции превзошли сами себя.
Домой ехать не хотелось совсем, писал тоже редко. Казалось, весь мир у его ног.
А Аня все ждала. Ничего не требовала, не торопила – просто ждала.
Училище он закончил, мама поддерживала очень, гордилась сыном, направо и налево рассказывала, что сын ее уже играет в лучших театрах.
Потом Степан приезжал, с Аней встречались.
– Погоди, Ань, ещё чуть-чуть. Мне зарекомендоваться надо. Там всё сложно, вы тут не поймёте.
Он никак не мог зацепиться за определенную труппу. Искал, где лучше. Пропадал на киноплощадках, цеплялся за режиссеров кино, и потому не срасталось с подмосковными театрами. А в Московский попасть было очень трудно.
Он приезжал, хвастал достижениями, обнадёживал. А Анна ждала.
И однажды встретил его на узкой лесной тропинке Юра Виноградов.
– Слушай, может хватит Аньке голову морочить? Женись уже! Любит она тебя!
Степан говорил с ним высокопарно и заносчиво. Какое он имеет право соваться в его жизнь?! И кто он такой – мужик деревенский!
– Учти, не женишься на этот раз, больше не не увидишь, – пригрозил тот.
Семён задыхался от возмущения, рассказывая это Ане, а она посмотрела на него спокойно и вдруг спросила прямо:
– Ты женишься на мне, Стёп?
Он опять говорил много, юлил, убеждал ее – ещё не время. Что она должна подождать. Был он красив и ярок, как роза, с которой он приходил к ней в редкие приезды. Модный городской парень, артист, заворожил сельскую девчонку, нежностью и лаской неизбалованную.
Но и она устала ждать.
– Мне двадцать семь уже, Степ. Я люблю тебя. Может нам хоть ребёночка родить? – и вдруг заплакала.
Степан тогда расстроился очень. Никаких детей он не хотел, да и в близкие отношения они не вступали. Была у него женщина в Москве, взрослая, замужняя. Ему хватало. А законы деревенские он ценил – постель только после свадьбы.
Ему тогда казалось, что он прав. Что вот-вот, и станет он звездой, были у него и предпосылки и планы. Он обязательно устроится в Москве твердо, и вот тогда будет у него жена и дети. И никого, кроме Анны, он в этой роли не представлял.
Он опять говорил много, обнимал Анну, просил ему верить. Он не врал. Он и сам в это верил. И она верила.
Вот в следующий приезд и прилетело ему в нос от Юрия.
А дальше он узнал, что Анька его вышла замуж за Виноградова. Вот тогда он первый раз сильно напился, проснулся с незнакомой женщиной.
Ну, а потом долгие годы взлетов и падений. То он играл очень удачно, то неудачно совсем. То бросал пить, то пил опять. Пока не случилась эта авария, которая остановила всю эту московскую круговерть его жизни.
Он вернулся в село.
Вернулся, и вдруг понял, что жизнь продолжается. Что село его тоже хочет культуры, ищет ее и примет обязательно.
А ещё его здесь очень уважали – чуть ли не носили на руках. Материнскими стараниями. Как же: московский артист, так трагично завершивший свой карьерный взлет. Тут умели жалеть.
В глазах учеников горел интерес, и он увлекся тоже. Учеников и учениц знал по именам, фамилии спрашивал редко.
Он знал, что Анна замужем, что у нее двое детей, что муж развернулся неплохо – семья обеспеченная.
Но это был вчерашний день. Зачем вспоминать?
И как так вышло, что главная роль его лучшего спектакля досталась дочке Анны и Юрия? Как?
И ясно, что этот громила-мужлан, узнав об этом, больше не пустит ее. Ясно, как день.
***
А утром все собрались в клубе.
Митьку встретили девчонки на пороге.
– Степан Ильич отменяет спектакль!
– Что-о? Зачем? Мы доставим Соньку.
– Отменяет. Может ты поговоришь?
Степан убирал со сцены реквизит.
Митька влетел туда без «здрасьте».
– Степан Ильич. Мы все тут. И Андрюху отпустили, и Соня будет. Не надо отменять!
– Сони не будет, – тихо сказал он.
– Будет! Клянусь, мы ее привезём!
– Не привезёте, – спокойно говорил тот, продолжая, прихрамывая, убирать сцену.
Митька выдернул у него палантин резко.
– Вы…Вы предаете нас! Предаете! Так нельзя!
Степан Ильич посмотрел на него больными красными глазами.
– Это возмездие. Да, я предатель. Я предал вас, предал любовь. Я не имею права вас обучать.
– Какое возмездие? Вы чего?
В зал заходили ребята, тихие, девчонки заплаканные.
– Да! Вы…вы поверили мне, а я врал, – он подошёл к краю сцены и громко повторил, – Я врал вам! Слышите? Врал! Эта нога…нога…, – он схватился обеими руками за больную ногу, – Это никакие не гардемарины, не лошадь. Это от пьянки. Я пьяный попал под машину, а потом пил не просыхая, запивая боль, и не заметил, что тут перелом. Слышите? Никакие не гардемарины! Меня б туда и на дух не подпустили! – он сложил пальцы, – Я – актёришко, мелкий, неудавшийся актёришко. Бездарность! Вы и то переросли меня.
А ещё… А ещё я предал любовь! Она верила мне, а я обманывал. Я мать свою предал, ей врал, и вас – тоже. Всех вас предал! Врать – мое кредо. Так что: спектакль окончен! Окончен! Финита ля комедия. Занавес!
Степан качнулся на своей больной ноге. Митька хотел поддержать, но он выдернул руку и пошел за кулисы, волоча ногу, как совсем больной старик.
В зале стало тихо. Слова эти слышали все: и ребята, и уборщица Таисия Ивановна, и звуковик. Все молчали. На сцене стоял Митька, молчал и он. Только всхлипывала Ирка.
– Мы проиграли, – обречённо сказал Вовка.
– Да? – как будто удивился Митя.
Он всё думал о чем-то своем, стоял, смотрел в одну точку.
Но тут из-за кулис вышла Таисия Ивановна.
– Вот вы не хуже ваших Ромеов и Джульетт. Тоже сразу сдались. Ох, помрем так вместе. А вместе-то жить надо!
– Что Вы имеете в виду? – грустно и безнадежно спросила Даша.
– Ну, как что. Вот не убился б Ромео, так и жили б, боролись бы за любовь свою. А они…глу-упые! До конца бороться надо, вот что я вам скажу! Помереть ведь легче всего. Вота , – подняла она руки, – Ручки вверх и всё. Эх вы! – махнула она рукой и ушла со сцены.
– А ведь правда, ребят, – как будто проснулся Митька, – Нельзя сдаваться.
– Так отменит же, не приедет никто.
– Не отменит! Нельзя, чтоб отменил. Девчонки, я сейчас с ним поговорю, но вы будьте рядом. Делайте, что хотите, хоть телефон у него украдите, но, чтоб не отменил.
И Митька помчался за Степаном
– Степан Ильич, Степан Ильич! – влетел в кабинет, тот набирал номер телефона, – Митька метнулся к нему, выхватил телефон.
Он и сам не ожидал от себя такой выходки, стало стыдно.
– Вы… Вы не ждите нас к двум, ладно? Мы чуть позже с Соней и Вовкой подъедем.
– Мить … Нельзя так. Отменяю я спектакль. Пусть районные и не выезжают.
– Что? Сдались, значит?
– Ну, ты…, – хотел было поставить ученика на место, но …, – Будем считать – сдался. Хуже будет, если дойдет до конфликта. Почему мне никто не сказал, что Соня на репетиции ходит тайком от отца? Что за тайны мадридского двора!
– Спектакль будет! Состоится, Степан Ильич. Все будут на месте. Только часам к половине четвертого. Мы быстро загримируемся. Мы не подведем. Вы только ничего не отменяйте, пожалуйста.
– Ты не все знаешь, Мить, – тихо сказал Степан.
– Расскажете?
– Не сейчас. Потом как-нибудь.
– Хорошо. Но спектакль состоится! До конца держаться! Вы слышите? Я могу отдать вам телефон? Вы ведь не предадите нас, не отмените спектакль, а?
– Мне так жаль, но у вас ничего не выйдет.
– Выйдет. Вы только дайте нам шанс, – он протянул телефон.
Степан взял, посмотрел на аппарат, кивнул и опустил руку.
Митька метнулся к двери. За ней уже шуршали сегодняшние актеры. В дверях оглянулся.
– А Вы опять врёте. Врёте, что Вы – бездарность. Вы так многому нас научили. Мы себя людьми с вами почувствовали.
Митька выскочил за дверь.
– Ну, девчонки, ваш выход. Чаю ему, булок купите, сказки рассказывайте, слышите, лишь бы … лишь бы дал нам шанс.
***
Наташа, старшая Митина сестра, приехала на выходные из училища. Тоже собиралась на спектакль вместе с мамой. Мама даже отложила свою поездку в Сенцово. Туда она ездила «за интернетом» каждую пятницу. Там он был, а у них – не было.
Она была учителем начальных классов: отправлялась туда, чтоб выставить оценки в электронный журнал ученикам, у родителей которых тоже не было интернета.
Идиотизм, но …такова действительность сельских школ.
– Мить, а мама говорит – у нас тут фламинго видели. Чё правда?
– Не знаю. Я не видел. Но говорят. А чего особенного -то? Нормально ведь у нас. Природа.
– Вот бы посмотреть! – мечтала сестра.
– Может и посмотришь. Слушай, Наташ. Просьба есть.
Когда Наталья услышала его просьбу, захлопала глазами.
– Ты обалдел?!
– Наташ, ты понимаешь: либо спектакль не увидишь ты, либо его не увидит никто вообще. Спасай! У вас с Сонькой комплекция одна.
– А если … Если он… Нет, это невозможно. Вы с ума тут посходили!
Но уговорил, убедил, наобещал с три короба – даже показать фламинго.
Выехали пораньше втроём на мотоцикле: Митя, Наташа и Вовка. Вместились. В руках Вовка держал легкую железную лестницу.
Выжидали в перелеске, и почему-то сейчас больше всех волновался Митька. Он жал кулаки, кусал губы. А Наташа, наоборот, только подхихикивала. Похоже, это приключение ей уже нравилось.
В половине третьего решились, пошли к дому. В щель железного забора увидели: Соня в белой косынке с сестрой – на огороде. Огород огромный вместе с картофельным полем. Они что-то сеяли, а с другой стороны огорода – отец культивировал землю.
Все шло, как надо. Не придется и в дом лезть. Вот только отец …
Прошли по забору, как можно ближе к девочкам, свистнули.
Соня услышала сразу, покосилась на забор и махнула в сторону туалета. Туалет уличный стоял на краю двора и дома. Это было ближе к отцу, но…
Они направились вокруг двора, как туалету. Соня минут через пять пошла туда тоже.
Сейчас они наблюдали за отцом.
– Да ряд дойдет, развернется и… Быстро лезешь. Меняетесь там одеждой за туалетом. И иди, пока он спиной, поняла. Не жди, когда развернется…
– Да поняла я, – Наташа начала нервничать.
Отец пошел ряд спиной к ним. Наташа замешкалась, боялась, что не усидит наверху, не могла подтянуть лестницу и спустить ее с другой стороны. Пришлось верхом на забор залезть и Митьке.
Они сидели на виду у всего села, в том числе и на виду у отца, если б он хоть на секунду обернулся. Но он не оборачивался, смотрел вперёд на культиватор.
Митька тоже спрыгнул за туалет. Теперь они стояли с Наташей за небольшим узким строением и ждали Соню. Туалет из досок, слышимость – что надо.
– Сонь, мы тут. Ждём. Обойдешь как-нибудь?
– Ага. Сейчас.
И тут культиватор замолк.
– Софья! Софья, ты где? – отец вертел головой, искал ее.
Дверь туалета распахнулась со стуком.
– Пап, да тут я! – Сонька сидела на дырке.
Культиватор заработал опять. Дверь туалета захлопнулась, и вскоре Сонька с вытаращенными глазами, была рядом с ними.
Не стесняясь Мишки они дружно сняли штаны, поменялись. Потом Наташа надела синюю олимпийку Сони, повязала косынку, а Сонька натянула ее свитер.
Они успели – перелезли через забор, пока отец шел к ним спиной. Митька сбросил лестницу и прыгнул, когда отец уже разворачивался. Он ушиб колени, но это были мелочи.
Главное – Джульетта с ними.
А вот Наташа замешкалась. Она боялась идти, видела, что отец Сони идёт прямо на нее.
– Да иди ты уже, – шептал Митька.
Почему-то она прождала долго, и пошла, когда был отец совсем рядом.
Они наблюдали в щель, решили, что вот сейчас всё и раскроется. Но отец, занятый нелегким делом, глянул на «дочь» вскользь. Она прошла к сестре и присела на корточки. Так далеко уже было не узнать, что это вовсе не Соня.
Троица помчалась к мотоциклу.
В четвертом часу вся труппа самодеятельного народного театра сельского клуба была на месте.
Степан Ильич почему-то не обрадовался, или просто хорошо это скрыл. А может просто устал волноваться и теперь уже махнул рукой: будь что будет, он бессилен.
Так и сказал:
– Теперь все зависит от вас, ребята.
Девочки в белых фартуках и мальчики в белых рубашках пеклись на улице в ожидании гостей из района. С хлеба-соли сгоняли мух, девчонки в кокошниках хихикали в углу, с их руководительница переживала за костюмы.
Зрители набились в зале, шел уже шестой час. Но, по доброй народной традиции, начальство опаздывало.
Наконец, подъехали две черные машины. Неспеша из них вышли представительные дамы и мужчины. Им позволили надломить хлеб, спели песню. Стоять на солнышке начальству не нравилось, это было заметно, но они старательно улыбались.
Наконец, их проводили в зал на почетные места.
– Так. Стульчики поменять тебе надо б, Наталья Сергеевна, – хмурилась зам Главы района по культуре, – Только средств нет.
И действо началось.
Сначала начальство смотрело спектакль слегла снисходительно, но чем дальше, тем выше поднималась грудь зам главы по культуре. Наконец, она достала из сумки платок и начала аккуратно вытирать под глазами.
Соня играла так, как не играла ни на одной репетиции. Эта была особенная Джульетта – олицетворение открытости, юности и переполняющей любви. Она не играла, а жила на сцене, как будто не было вокруг никого – ни зрителей, ни закулисья.
А Стас с трудом ловил ее лучом, она металась, в поисках своего счастья. И Митя заразился этой ее игрой, и он уже играл по-другому.
И когда в последнем акте в зале погас свет, все сидели ошарашенные. И лишь через несколько секунд раздались аплодисменты.
– Ну-у… Ну-у… Удивили! Благодарю! Поедете в область, обязательно поедете. Такие таланты мы скрывать не имеем права, – жала руку Степану зам Главы, – А стульчики мы вам поменяем-поменяем, изыщем средства.
Они вышли из клуба. Народ не спешил расходиться, уже и скамейка с лебедями была занята.
Актеры тоже вышли. Все поздравляли их, каждый хотел пожать руку.
Начальство не спешило уезжать, их ждал чай. Они беседовали со Светланой Николаевной, Натальей Сергеевной и Степаном Ильичом.
И тут Степана кто-то одернул сзади. Он обернулся. Перед ним стоял Юрий Виноградов и Анна. За ними – Джульетта Соня.
Юрий протянул руку.
– Ну, ладно уж. Правда, отличный спектакль. Я и не знал, что у Соньки такие таланты. Пусть занимается.
– Спасибо, – ответил на рукопожатие Степан, – И простите, я не знал, что ходит она без разрешения.
– Теперь с разрешением. Ох, они и натворили сегодня. Ну, да ладно. Если б вон не Аня…
Анна улыбалась, глядя на Степана и мужа. Такая спокойная, такая домашняя и красивая. И Степан подумал, что, наверняка, упустил он свое счастье. И возможно, именно поэтому увидел он в ее дочери Джульетту – у них одни глаза.
А Юрий, и правда, был поражен сегодня. Сначала настырностью дочери, потом игрой.
Через час после подмены позвал он к себе дочерей. Но подскочила только Злата, зачирикала, сказала, что Соня ещё поработает, чуть-чуть осталось, попозже зайдет. А потом он увидел в окно, как Соня выбегает из калитки. Прыгнул на велосипед, догнал уже за фермой, да только не Соню.
Привел домой, взбешённый, возмущенный.
Анна успокоила. Строго и веско доказала, что сам он и виноват во всем – в том, что упёрся, как баран, убедил себя не знамо в чем, сам отвернул от себя дочерей, заставил их пойти на обман.
Тогда они сели в машину и поехали на спектакль все вместе.
А ведь, и правда, пора отпустить прошлое.
Начальство уже напоили чаем, они спешили ещё куда-то, уже держались за ручку дверцы машины, когда кто-то вдруг крикнул.
– Смотрите! Это ж розовые фламинго!
Все подняли глаза к небу. Над селом летели три длинноногие птицы с огромным размахом крыльев, красных на концах. Они действительно были розовыми.
Может это закат солнца так осветил их, а может, и правда, прилетели в их края розовые фламинго.
Ведь видели этих птиц на местной реке.
Ведь живут же и здесь свои Ромео и Джульетты.
Ведь случаются и тут чудеса …
Автор Рассеянный хореограф