Весной 1920 года семилетней Лукерье пришлось рано позврослеть — несчастная девочка в один месяц лишилась своих родителей.
Отца, кузнеца Ивана, порешили казаки, когда он попытался заслонить собой соседа-бедняка, которого вели на расправу за связь с красными. И ведь не принимал отец Лукерьи ничью сторону, пожалел он своего соседа, с кем дружен был, да вот попал Иван под горячую руку.
Мать её, Мария, на похоронах словно столб стояла, ни слезинки не проронила. А когда после поминок все разошлись, отправилась обратно на кладбище, вот там, в одиночестве, и дала волю слезам. Увели её оттуда, когда уже темнело, а на следующий день проснулась женщина вся в жару да в бреду. Неделю лежала, а потом померла, оставив Лукерью сиротой.
Дом, в котором жила семья, достался Ивану от родителей. И, едва Марию схоронили, так сразу же нашлись охотники на избу — младший брат Ивана со своей семьей перебрался в него. Только вот Лукерья им лишняя была, зато девочку к себе с радостью забрала Татьяна, тётка по матери.
— Хорошая ты, Тань, добрая, — говорил брат Ивана Анатолий. — Для сиротки и угол у тебя найдется, и хлеба корка.
— Да уж, Анатолий, найдется, — покачала головой Татьяна и нахмурилась. — Чай, не так жадна я, как вы. Как стервятники налетели делить добро Ивана и Маши. Не успели схоронить, не успели поминки провести, как вы с вещами тут как тут, как хозяева себя ведете.
— А ты не шуми, Татьяна — огрызнулся Анатолий. — У вас с Демьяном дом полная чаша, а мы с Галкой в избушке ветшалой ютимся, то от бабки нам достался. Вам нас не понять.
— Так строились бы, — фыркнула Татьяна. — Так-то Ивану от родителей тоже не хоромы достались, а теперь глянь, просто загляденье, а не изба. Своими руками все сделал, пристроил к дому еще комнату, ставни поменял, крышу перекрыл. А коли ничего не делать, окромя того, что детей строгать, так и будете жить в обветшалом жилье. А теперь, конечно, и строиться не надо, на все готовое пришел и семью свою привел.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что я рад, что брата и его жену схоронил? — прищурился от злости Анатолий.
— Нет, не хочу. Ты же не умалишенный, чтобы такому радоваться. Да вот коли уж вышло так, что в дом брата ты жить пришел, так и растил бы в благодарность его сироту.
— Луша привыкла к сытной еде, к одежде хорошей, на ярмарке купленной. А я что дать ей могу?
— Ну так вместе с Лушей вам и корова с курами достались, лошадь крепкая и земля за домом…
Глаза у Анатолия забегали, он будто думал, какую бы причину еще назвать, чтобы Лукерью семилетнюю не воспитывать. У него самого дочка да двое сыновей-близнецов, а теперь Галина вновь брюхата…
Но Татьяна не стала ждать, пока он что-то придумает. Она позвала Демьяна, что-то прошептала ему, затем прошла в избу и стала собирать Лукерью.
— Чего задумала? — спросила Галина, поддерживая живот.
— Забираю я у вас Лукерью. Не глупая, понимаю — вам наследство только нужно, но никак не девчонка. Но слухай сюда, Галина — всё приданое, что наша семья давала за Машу, я забираю. Лукерье оно теперь принадлежать будет.
— Это что же за приданое?
— А разве не знала ты? — усмехнулась Татьяна. — Посуда, ткани, перины, вот те три иконы.
— Прям вся посуда? — усомнилась Галина.
— Не вся. Но большая её часть. А будешь предпятствовать мне, Галка, или Толик вдруг решит поперек дороги встать, я в ревкомитет пойду, и пусть там рассудят. Пусть послушают, как вы сиротку ни с чем оставить хотите, но при этом воспитывать не желаете.
Галина всегда побаивалась бойкую Татьяну, оттого они с Анатолием лишь недовольно и грустно смотрели, как Татьяна и Демьян складывают добро в повозку. Они забирали не только приданое Марии и вещи Лукерьи, но кузнечные меха и инструменты Ивана.
— Это-то вам зачем?
— А затем, Анатолий, чтобы ты завтра же инструмент не продал, — ответил Демьян. — Я ему сам применение найду, либо Ваську-кузнеца найму. Не пропадет Иванов инструмент.
Они двинулись в сторону дома Демьяна и Татьяны. Лукерья не говорила ничего пока взрослые делили добро её родителей, не говорила ничего, когда Татьяна её собирала и приговаривала, что жить у неё в доме теперь станет, что не обидит она свою племянницу.
Лукерья лишь кивала, да прижимала к себе материн платок. Слез у неё уже не было, их все она оставила на погосте…
***
С рассвета до заката крутилась она в хозяйстве тетки. Татьяна её не обижала, но, как и многие крестьянки, желающие жить в довольствии и достатке, она знала — что посеешь, то и пожнешь. Чтобы было из чего зимой печь пироги и похлебки варить, нужно летом потрудиться. И вообще, для отдыха ночь есть, а днем нужно работать.
Вот и Лукерья вместе с ней и с Татьяниными сыновьями работала. Помогала доить коров, месила тесто, стирать к реке вместе с тётей ходила, полола грядки. А по вечерам был отдых. Татьянины сыновья — десятилетний Гриша и восьмилетний Петя были задиристыми мальчшками, вечно ссорились, дрались подушками и прятали друг у друга лапти. Но Лукерью они любили и жалели, что она без родителей осталась. Звали ласково сестренкой, а по воскресеньям, когда отец привозил с базара леденцы, могли свои отдать, сказав, что они уже взрослые мальчишки.
Десять лет пролетело. Война Гражданская давно уж кончилась, но в стране по-прежнему было трудно. Демьян с новой властью ладил, председателю сельсовета помогал плуги чинить, нанял Ваську-кузнеца, что у Ивана раньше в учениках был, да тот ковал изделия, что продавались на ярмарке или отдавались безвозмездно в пользование сельского совета.
Лукерья росла в этой семье единственной девчонкой, оттого и баловали её братья и дядя. В семнадцать лет она была стройной, ладной девчонкой с тонкой талией и длинной русой косой, которую тетка заставляла убирать под платок, чтобы не смущала парней раньше времени. Глаза у Лукерьи смотрели теперь не с детской наивностью, а слегкой грустинкой. Она мечтала о большом, светлом чувстве, о котором шептались девчонки на посиделках. О парне, который придет, обнимет, поцелует и скажет: «Ты моя навек, Лукерьюшка. Никому не отдам». Но парни в селе на нее поглядывали робко: тетка Татьяна держала племянницу в строгости, а Демьян мог и вилы в ход пустить, если кто косо поглядит на Лукерью.
Знала Лукерья почему тетка и дядька её оберегают — хотят брак ей выгодный устроить. Вот как-то недавно обмолвилась Татьяна про Митрофана, у которого она горя знать не будет.
Лукерья молчала, низко опуская голову. Митрофан ей был противен — толстый, потный, с маслеными глазками. Об этом она не постеснялась тете сказать, а та лишь рукой махнула:
— Вот гляди, будешь так женихов достойных отвергать, так за голыдьбу замуж выйдешь. Будешь вот как Галка при Толике — слезы лить, да десяток детей воспитывать.
Лукерья усмехнулась — в чем-то права была тётя Таня. Дядя её по отцу всю животину вывел — кого съели, кого продали. Во дворе кроме коровы никого больше нет. Корова, да уже десять детей, что почти каждый год рождаются, бегают голодные друг за дружкой. Плохой дядь Толя хозяйственник, и жена его не лучше. И дом, что батя Лукерьи своими руками считай, что заново строил, ветшать начал. Вот тетка и боится, что племянница за такого замуж выйдет, отсюда её страхи. Но все же… Она выберет себе достойного парня, пусть и не будет он с достатком, главное, чтоб работящим был.
Соседка, старуха Агафья, которую в селе считали чуть ли не ведьмой, однажды остановила Лукерью у колодца:
— Гляжу я на тебя, девочка, не простая ты. Судьба у тебя трудная, много слез ты прольешь, жизнь порой не мила будет. Судьбы чужих детей ты в свои руки возьмешь, и справишься со многими незвогодами. А мужа своего ты еще не встретила. Он придет нежданно, как гроза среди зимы.
Лукерья испуганно перекрестилась и убежала, но слова старухи запали глубоко в душу.
***
1930 год.
Коллективизация, о которой раньше только шептались, теперь стучала в каждую дверь кулаком уполномоченного. В сельсовете секретарь Иван Петрович, тощий мужик с вечно потным лбом, тыкал пальцем в списки:
— Демьян Коршунов. Середняк, хозяйство крепкое: две лошади, коровы, плуг железный. Подпадает под раскулачивание.
— Да погодь ты, Иван Петрович, — председатель сельского совета крутил в руках папиросу. Он знал Демьяна с детства, дружили они крепко, оттого он не мог позволить, чтобы на друга беда обрушилась.
— А чего годить? Когда пришел приказ об организации коллективного хозяйства? Все, кто хотели, те уже вступили. А Демьян Коршунов, выходит, не поддерживает нас? Его добро ой, как бы колхозу пригодилось. А если бы выслали его вместе с семьей, так и другие бы скорее решение приняли. Тут показательная порка нужна, чтобы другие боялись.
— Ну какой он кулак, Иван? — усмехнулся председатель. — Будто не знаю я, что на его горбу, да на женских и детских руках хозяйство поднято.
— А то я не знаю, что использовали они наемный труд.
— Какой такой труд, о чем же ты? — удивился Петр Семенович.
— А Ваську-кузнеца забыл? — усмехнулся Иван Петрович.
— Да помилуй! Ты же знаешь, что он всё куёт для сельского хозяйства. Давно уж на ярмарку не свозит — либо по селу продает для своих же, либо по заказу сельского совета работает.
— И все же, надо было им раньше вступать в колхоз. Вот не вижу я их в списках на вступление, а в городе на это тоже внимание обратят.
Вечером того же дня Петр Семенович к Демьяну пошел. Прибыл к нему, да стал журить:
— Долго думал ты, Демьян. Да срок вышел.
— Какой срок, Петруша, о чем же ты толкуешь? — спросил Демьян, приглаживая свою бороду.
— А такой. Говорил я тебе, чтобы ты смирился, гордыню свою убрал в одно место, да вступил в колхоз. А теперь что — списки кулаков готовятся. И ты там в том списке. Конечно, я главный пока тут, да Семен Козлов, уполномоченный по организации колхоза не последний человек. Да вот только Иван Петрович еще имеется, язык у него длинный. Что делать станем? Как попадут списки в город, на вас же придет бумага о раскулачивании. В одних портках останешься, Демьян. Дай Бог, коли тут оставят, а так ведь могут и сослать.
— Эти могут, — кивнул грустно Демьян, понимая, что придется здесь и сейчас решение принимать. Да как бы поздно не было.
— Так что? Время есть, покуда бумаги в город не ушли.
Помолчав немного, Демьян встал, бросил окурок папиросы и произнес, тяжело вздыхая:
— Пошли к Семену Козлову, сдаваться будем ему.
Семён Иванович Козлов, уполномоченный по коллективизации из района, поселился в селе недавно. Мужчина лет тридцать пять, жил один с двумя дочками — семилетней Дуняшей и пятилетней Машенькой. Он жену схоронил два года назад, родильная горячка унесла вместе с ребенком при родах.
В избе у Козловых было чисто, но пустовато: ни женской руки, ни тепла. Соседки судачили, что Семён мужик строгий, но справедливый, дочек любит, женщин к себе не водит, и вообще, тихий и скромный.
Пошли туда Демьян с Петром, да засиделись почти до утра.
А наутро, когда Лукерья проснулась, она удивилась, увидев дядю и тётю, сидевшими за столом. Она перевела взгляд на часы и ахнула — как же дойку проспала!
— Я сейчас, сейчас! — она схватила ведра. — Да что же вы меня не подняли? Отчего я так разоспалась?
— Не суетись, Луша, — мягко произнес Демьян. — Коров Татьяна уже подоила, я воды им дал. А разоспалась ты потому, что вчера до полуночи глаз не могла сомкнуть, меня ждала с новостями, верно?
— Верно. Переживаю я, дядь. Неужто Господь допустит несправедливости?
— Луша, ты присядь за стол, у нас разговор есть к тебе.
Лукерья присела, тетка ей чаю налила, а Демьян мед пододвинул, да глаза отвел.
— Что стряслось? — испуганно спросила она.
— Лукерьюшка, — тихо начала Татьяна. — Когда я десять лет назад в дом тебя приводила, я знать не знала, что потом наступит время, когда ты всю нашу семью спасти сможешь. Видно, Господь все видел и порешил так, чтобы ты не с Толиком бестолковым росла, а с нами. Чтобы ты смогла нас уберечь.
— Татьяна, вот что ты городишь? — Демьян вздохнул и с укором глянул на жену. — Тараторишь чего глупости какие?
— Демьян, вот коли ты такой умный, ты и говори. А у меня язык не поворачивается.. Не знаю, как и произнести…
— Да что такое? — забеспокоилась Лукерья.
— Дочка… — Демьян кашлянул. — Я всегда тебя дочкой называл, и впредь буду так звать. Ты прости за то, что разменной монетой тебя сделал я, но по-другому… Не получилось по-другому. Сделка у нас вышла с Семеном Козловым.
— Какая сделка? — начала догадываться Лукерья и слезы брызнули из её глаз.
— Если ты дашь свое согласие, то уже сегодня нас вычеркнут из списков на раскулачивание и внесут в списки вступающих в колхозную организацию. Семен Иванович скажет, что упустил бумагу, не принес её, что это его оплошность.
— Но вы же и так можете вступить.
— Можем. Но Семен Иванович пообещал, что у нас останется лошадь, корова, да два десятка кур. Остальное мы сдалим. А еще меня поставят бригадиром. Я буду за посевную отвечать, ведь я тут как рыба в воде.
— Либо у нас заберут все, а может и вовсе выселят, — тихо произнесла Лукерья. — Либо мы вступим в колхоз, но при этом часть добра у нас останется, да к тому же у тебя, дядя, должность будет…
— Так и есть, дочка.
— Видимо, плохой он человек, этот Семен Иванович, что решил купить меня, — прошептала девушка.
— Напротив, девочка. Он хороший человек. Ему нужна хозяйка в дом, да две девчонки без матери растут. И это не он купил тебя, это я тебя продал, — с горечью произнес Демьян. — Это я тебя предложил в жены. В конце концов, нам нужен такой родственник. С таким родственником мы будем под хорошей защитой…
Лукерья подняла глаза на дядю. Сейчас ей надо решить — либо вся семья по миру пойдет, либо она будет жить с нелюбимым мужем. И чем дольше она будет думать, тем труднее ей будет принять решение, поэтому…
— Я согласна, дядь. Лишь бы наша семья не пострадала. Он сможет сделать все, что положено, чтобы вас не раскулачили?
— Он сделает все, как нужно.
Лукерья встала из-за стола, прошла в свою комнату и залилась слезами. Ни Татьяна, ни Демьян её не трогали ни в тот день, ни в следующий.
****
Через неделю Лукерья и Семен Иванович расписывались. Она не знала, как он умудрился все решить, ведь секретарь уже отвез списки в город на следующее утро после утверждения. Но Семен Иванович сам поехал в район и успел вовремя. Он показал бумагу, оформленную задним числом, что Коршунов Демьян со своей семьей вступает в колхоз и сдает добро.
Если кто через неделю что и понял, то ничего ему не сделали. Все официально, все, как и требовало тогда время — вступил в колхоз, живи спокойно. А кто на ком женился, тогда начальство это не волновало…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >