— Ну, что у вас там? Рассказывайте.
Зина поудобнее утроилась на стуле, поправила воротничок белого халата и покачала головой, глядя на сидевшую перед ней и сжимавшую в руках сумочку женщину. Элегантное платье, пальто хорошее, такое бы Зине тоже пошло, спинку прямо держит…
— Я долго буду ждать? Карточку в регистратуре взяли?
Антонина Михайловна слабо кивнула и протянула врачу тоненькую, почти невесомую стопочку склеенных вместе бумажек. Этого доктора, к которому ей порекомендовал обратиться один знакомый, она представляла себе как–то иначе, интеллигентнее что ли. А оказалось, простая женщина, растрёпанный пучок на голове, лицо какое–то помятое, недовольное, будто не спала всю ночь. Руки красные, чуть припухшие, мозоли, вон, на подушечках… С чего бы? Обычный участковый врач…
Зина тем временем полистала карточку, ничего там не поняла, постучала карандашом по столу и подняла глаза на пациентку.
— Вы собираетесь говорить или нет?! У меня очередь, вы всех задерживаете!
Тоня смущенно пожала плечами. В этот кабинет она вообще–то пришла одна, никто дальше не занимал. Рядом, на банкетке, сидел какой–то мужчина, всё жевал свой усик и что–то бормотал. Антонина Михайловна даже чуть–чуть испугалась его. А больше никого и нет, пустой коридор абсолютно!..
— Ну, а что, прям так и рассказывать, да? Вы же Евдокимова, врач? — Антонина Михайловна машинально поправила стопочку бумаг на столе врача. Зина нахмурилась.
— Евдокимова. Нет, можете молчать, но тогда в коридоре. Ставить диагнозы наложением рук я, извините, не способна. Следующий! — зычно крикнула женщина в белом халате.
Тоня вздрогнула.
— Нет–нет! Я скажу… Я, понимаете, мучаюсь…
Она стала тихо рассказывать, Зинка, поплевав на кончик шариковой ручки, записывала в карту.
— Помедленнее! Так, писчеварение… Или Пище… Ладно, написала и написала. Что там еще? А, вздутие… А вы прям вся надуваетесь? Что кушаем, что пьем? Злоупотребляете? Курите?
Тоня испуганно замотала головой.
— Ладно. Дайте подумать! — Зинаида резко встала, заходила по комнате.
— Доктор, может, вы меня посмотрите, я… Я готова… — Антонина Михайловна бросила робкий взгляд за ширмочку.
— А чего там у вас смотреть?! У моего бати такое было.
— Что было? — не поняла Тоня.
— Ну, что вы говорите тут. У батюшки моего, царствие ему, как говорится, было, как описываете. Ох и мучался под конец… Правда, пил он. Это любил. А вы, что, я забыла, пьете?
Она строго оглянулась на посетительницу. Тоня вздохнула.
— Бывает, что наливочки могу рюмку, ну или шампанское по праздникам. Но я чуть–чуть только!
— Рюмашечку… Чуть–чуть… — передразнила ее врач. — Все вы так говорите, а потом печень в труху! Сколько мы, врачи, ведем бой с зеленым змеем, сколько нас полегло в битвах… — раздухарилась Зинаида, ударила рукой по столу, точно припечатала. — Месяц. Два месяца, если повезет. Вот я вам напишу, какие травки попить, чтобы убрать декс… Дикс… Да как там говорится–то, когда неудобно?
— Дискомфорт, — подсказала Тоня.
— Да, вот его. Но учти, как тебя? Тонька, твои дни сочтены. Так я и напишу!
Зинаида Петровна взяла карандашик и накалякала что–то в медицинской карте, потом, посидела в задумчивости минутку, посмотрела, как посеревшая пациентка комкает в руках платочек, и сунула карточку Тоне в руки.
— Отнесете в регистратуру. И нечего там болтать! Они спиваются, а нам статистика плохая! Поняла меня? Травки пьем, в регистратуре не выступаем.
Тоня кивнула, встала, чуть не споткнулась о полное воды ведро, стоящее сбоку от стола, удивленно вскинула брови.
— Санобработка. Вчера язвенного приводили, теперь хлором всё, хлором! — быстро пояснила Зина.
— А, ну да, конечно…
Тонечка на негнущихся ногах кое–как доковыляла до двери, попрощалась, вышла и тут же осела на банкетку.
Месяц… От силы два… Надо же!.. А вот потому что не надо было терпеть, когда живот болит! Сразу тревогу надо было бить…
Женщина открыла карточку, пролистала её и прочла: «Непроходимая вялость». Дальше Зинка накропала какие–то загогулины, мол, рекомендации, а потом поставила латинские буковки. Такие её отцу в карточке написали, уже опосля того, как он преставился. Что оные означали, она не знала, но уж очень красиво выглядели. И сейчас Зинаида надеялась, что уместны будут…
Антонина Михайловна медленно шла домой, ее пошатывало, опять ныло где–то в желудке. А мир вокруг был такой яркий, умытый ночным дождём, сверкающий радужными переливами и шумевший воробьиными перекличками… И так хотелось жить, так хотелось, что аж зубы сводило!..
Зинка, довольно кивнув, закрылась в кабинете, стянула с себя халат, засучила рукава заношенной до дыр рубашки и принялась мыть пол. Вот и славно! Вот и ладненько!..
… — Просыпайтесь, мои пупсики! Просыпайтесь мои горластенькие! — Егор склонился над кроваткой, где, раскинув ручонки и посасывая пустышки, лежали близнецы. — А кто вам молочка согрел? А кто вам кашки принёс?
Малышня завозилась, захлопала глазёнками, потом оба, как по команде, сели на коленки, подтянулись вверх на ручках и, повыплёвывав пустышки, улыбнулись папке.
— Ай да молодцы! Ай да славненькие!
Мальчишки, услышав, как отворилась дверь в комнату, воззрились на мать. Та, слабо улыбнувшись им, поставила на стол бутылочки, села и вдруг разрыдалась.
— Машка, ты чё? — удивленно оглянулся на неё муж. — Что стряслось?
— Тётя Тоня помирает… — прошептала Маша, стала раскачиваться, потом обхватила себя руками за плечи и тихонько застонала. — Вот жизнь какая поганая! Такая хорошая женщина, а помирает…
— Не, погоди, я не понял! Антонина Михайловна только что на кухне была, вполне себе… — пожал плечами Егор, вытащил из кроватки близнецов, усадил к себе на коленки и сунул им в раскрытые рты бутылочки. Под жадное чмоканье Маруся ответила:
— Из поликлиники она только что, была у врача, что дядя Аким порекомендовал. Самый лучший врач в городе, даром, что участковый обычный… И вот, та сказала, что два месяца… Травки выписала… Значит, действительно уж ничего не поможет… — Маша снова зашлась в плаче, сыновья тоже скривили рты, захныкали.
— Маша, успокойся! Маша, слышишь?! Вот так прям и сказала? Да ошибка это! Ну, ну а вы–то чего реветь вздумали?! — мужчина растерянно тряс сыновей, но те не обращали на него внимания. — Да хватит уже, ты мне кормление срываешь! — нервно стал дергать ногой Егор, потом с грохотом поставил бутылки обратно на стол и продолжил:
— Знаю я этих врачей! Они наговорят!.. А вот, с другой стороны, — вкрадчиво добавил он, — тётя Тоня уже не молодая, скажем прямо, седьмой десяток разменяла… А нам её комната отойдет. Она тебя, Машенька любит, родственников не имеет вроде, а близнецам надо где–то ползать! Нет, ну а что ты так смотришь?! Мы в своей комнате бочком ходим, ногу поставить некуда, а у соседки и площадь побольше, и окошко удобно расположено. Да не реви ты, Маша! Я тебе обещаю, как царицу, её проводим! Как королеву!..
— Я, конечно, люблю тебя, Егорушка, но эта твоя отвратительная расчётливость просто выводит из себя! Какая комната, какие окна, если я тётю Тоню знаю с рождения! Она меня, считай, вырастила, сколько со мной сидела!..
Маша вскочила, махнула рукой и, развернувшись бочком пошла мимо шкафа и буфета к двери.
— Противно, Егор! Стыдно и противно! — оглянувшись, добавила она и ушла.
Противно ей! Егор насупился. А бегать по кабинетам, выпрашивать квартиру, на которую они и так право имеют, не противно?! А клянчить, терпеть эту тесноту и переживать, что, того гляди, близнецы пойдут, а куда они пойдут, когда везде стена, это нормально?! Он же, Егор, не убивать старушку собрался, а просто поможет с устройством печального события, всё чин чином, останется довольна!..
Удивительно, но Тоня, погоревав на общей кухне и показав «по секрету» соседкам карточку, которую в регистратуру так и не сдала, ужаснувшись еще раз написанному там диагнозу и закрыв на минутку глаза, словно впитывая в себя напоследок смешение ароматов кухонной жизни – кофе, борщ, кто–то жарит яичницу, другая стряпает кашу для сына– двоечника, третья подогревает в кастрюльке молоко, и запах от него, мягкий, деревенский, родной, до боли знакомый и нежно любимый, заставляет всхлипнуть еще раз…
— Ладно, — выслушав успокоительные речи соседок, Тоня встала, кивнула и поправила несуществующую складочку на юбке. — Надо как–то всё продумать… Это же надо организовать…
— Что? Что вы собрались делать? Да ну мало ли, что эти врачи скажут?! Моему, вон, Николаю, прочили цирроз, будь он неладен, ан нет, хлещет дорогой, что воду, водку эту, никакой цирроз не берёт! И вы забудьте!
— Да как же забыть, дорогая?.. Так не получится…
Антонина Михайловна, оставив кофе тёмной, кружевной пеной литься на эмаль плиты, ушла вон из кухни.
Сначала она спряталась в своей комнатке, огляделась. Кровать с железными шариками на спинках, сверху старенькое покрывало. У кровати тумбочка с томиком Есенина, дальше шкаф. Вещей у Тони было мало, ни к чему уж разживаться. Раньше Антонина Михайловна трудилась в школе учителем русской словесности, любила хорошо одеваться, костюмов три штуки держала, туфли–лодочки, элегантные, удобные, тоже три пары, под цвет одежды… Пальто драповое, но аккуратненькое, прямо по фигурке… Всё это теперь висело в шкафу, никогда более не вынималось.
— Маше отдам. Может, сейчас не модно, но перешьёт, что–то еще так поносит… Им тяжело, двое деток, продадут если вещи, тоже хорошо!
Машеньку Антонина Михайловна выпестовала, выучила всему, что умела сама, очень радовалась, когда, пригласив к себе электромонтера Егора, чтобы проверил проводку, заметила, как тот смотрит на Машу.
— Ты, Марусенька, приглядись! — зашептала она девушке, выманив ее на кухню и пообещав работнику ужин. — Рукастый парень, веселый! Говорит, правда, коряво, так это исправить можно, научишь, почитаешь ему, я скажу, что, исправится! Как он на тебя смотрит! Как смотрит!..
Маша густо покраснела и ушла к себе в комнату. Там, вернувшись с работы, ждала ее мать, скоро собирались садиться за стол.
— Я подумаю, тёть Тонь. А он еще придёт? — напоследок бросила Маруся через плечо.
— Конечно! Я приглашу, я скажу, что…
Но Маша тогда не дослушала, убежала…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >