Лишь только садилось на Митрофановку ленивое зимнее солнце, Жданой овладевало беспокойство. Предлог, чтоб уйти из дома, всегда находился. До крайности нужно было ей выйти из дома именно в эти часы.
– Пойду, поспрошаю про Танюшку-то, – искала предлог, накидывала платок, совала ноги в валенки.
Мать махала ей рукой. Она громыхала чем-то в темном чулане, мальчишки-братья возились с кошкой на печи, а на лавке за столом перед керосинкой сидел отец.
Он ничего не делал, молчал – отдыхал. Отец уставал. Вот так сидеть в тупой бездеятельности для него было своего рода наслаждением, отдыхом после тяжелого дня.
Выйдя на улицу, уходила Ждана от окон своих чуть дальше. Стояла у ворот высокой конюшни, спрятав ладони в рукава своего черного кожуха. Лицо ее в багряном закате казалось выточенным из слоновой кости.
Все уж говорили в Митрофановке, что дочка Афанасия Куприянова, зажиточного крестьянина-середняка, шибко хороша.
Ждана стояла напротив конюшни, ждала. Она знала: именно в это время мимо их дома пойдет на какое-нибудь свое собрание-заседание в избу Петраковых Миша Еремин.
А она совсем не будет смотреть в его сторону, будто бы случайно окажется здесь. А когда окликнет он ее, обернется медленно, будто бы нехотя, и ответит ему безразличным тоном.
– Здравствуй, Миш. И куда это ты?
– Я-то? А то не знаешь. Заседание у нас. Зову тебя зову.
– Ой да, – махнет она рукой, но сердце ее от его прикосновений начнет биться сильнее.
– Я ведь не шучу. Такие девчата к нам уж записываются.
– Куда это записываются?
– Как куда? В сочувствующие. А ты? – он оглядится озабоченно, убедится, что вокруг никого. Возьмет ее за локоть и притянет к себе.
Она не вырвется, не запротестует, и эта приятная покорность обрадует Мишку.
Ждана ему нравится. Таких красивых больше в округе и нет.
Он обнимет ее, прижмет к себе. Сквозь одежду почувствует тепло ее девичьего тела. Это его еще больше распалит, он сожмет ее сильнее.
И вот тогда она упрется руками в его грудь.
– Мишка, ну ты…
Но отстранится, вроде как, неохотно. Он уж давно знает, что нравится Ждане. Невестой еще не зовет, но дело идет к тому.
И не мешает ему совсем ее безграмотность, ее культурная и политическая отсталость. Именно такой он и видит свою будущую жену: спокойной, ласковой, красивой и хозяйственной.
А что до отсталости, так нужна ли она женщине? Да и за жизнь поднатаскает он ее.
Ему б самому поднатореть, поучиться, подразобраться во всем этом новом, нарастающем. А уж потом…
***
Бурлило и бушевало море житейское. Гудело ветрами новыми, переменами смелыми. В щепки разносило остатки старого былого уклада.
Триумфальным шествием шла по стране непобедимая революция. И горе тому, кто надеялся, что не коснутся его перемены. Она была неумолима в своей исторической миссии.
– Афанасий Микитич, в артель бы надо, – Мишка сидел понурившись в хате Куприяновых.
Ждана сегодня и сама удивилась – Мишка к ним в хату заглянул сам.
– Бегу – аршины меряю. Вы сделайте ее поначалу, артель-то вашу, а уж потом и людей созывайте.
– Так какая артель без людей?
– Вот-вот. Нету ничего еще, а уж туда же.
– К нам человека шлют важного. Вот он главным старостой станет.
– Ну-ну, – качает головой Афанасий, – Чужой он нам. Чужой и есть. Поглядим.
Не верил Афанасий новым властям. Хозяйство свое голодранцам отдавать – равнозначно по миру пустить.
А чего Миха здесь топчется, догадывался он: к Жданке клинья подбивает. Только молода уж больно. Рано ей невеститься, всего-то семнадцать годков, пущай еще при отце и матери порастет.
Потихоньку и сам любовался Афанасий дочерью. В мать его пошла Ждана – кость не крестьянская, тонкая, волос жесткий густой – коса тяжелая, а кожа, как у аристократов. Мать Афанасия в бедняках крестьянах случайно оказалась, из барских она. А вот глаза у дочки были синие, как озера вечерние – это в мать.
Уж и не думали они с Марией, что суждено им иметь детей. Отходила она свое когда-то по бабкам, отплакала. Афанасий жалел жену, и сам мечтал о детях, но в конце концов смирился. А за смирением этим увлекся он хозяйством. Да и жену увлек. Оба из нищеты вылезли, вот и не хотелось нуждаться.
Завели скотины поболе, земли большой надел обрабатывали. Тяжко становилось, так и работника брали. Но больше одного работника никогда у них не было. Всё сами.
И вдруг уж за тридцать лет Мария понесла. На покосе упала, народ вокруг собрался. Тетка Клава и определила – на сносях Маша.
Не поверили они, смеялись дома, а оно и правдой оказалось. Родилась у них Ждана. Долгожданная, красивая и покладистая. Больше радости и не надо.
А потом больше десяти лет опять – никого. Уж за сорок Марии было, когда родились близнецы мальчишки Андрей да Александр.
Ждану – в няньки, а они с новой удвоенной силой – за хозяйство. Дети есть, теперь будет кому оставить. Не зря горбились всю жизнь – увидел Бог труды их праведные, наградил наследниками.
Одна беда – Санька больным родился. Поначалу и не приметили, маленький просто. А потом, когда ползать начал странно, подтягивая тельце, повезли к доктору в город. Он и определил – отсталому парню быть, недоразвитому. И поделать с этим ничего нельзя – родился таким.
И теперь всё он делал с опозданием: Андрей ногой, а Санька за ним ползком. Но пошел всё же. И теперь уж давно неуклюже бегает. Долго ложку не держал, мочился и в штаны ходил, но и в этом разобрался со временем.
Вот только не говорил Санька до сих пор. Уж шестой обоим, а Санька только мычит. Мычит и улыбается: приветливый, добрый, открытый всем, но больной.
Мария и Афанасий свое уж отгоревали и теперь просто жили, растили детей, надеясь, что, и когда их не станет, сестра и брат Саньку не бросят. Оттого и старались еще больше.
И тут эта заваруха. Придумали артель эту!
Дети растут, а ты возьми, да отдай всё. И ладно б кому дельному, а то …
– Ты никак влюбилась, Жданушка? – косилась мать на Ждану.
Они доили коров, сливали молоко на дворе. Разговор такой завела мать, пожалуй, впервые. Оттого Ждана покраснела, стушевалась.
– Не-ет. Ходит просто, – ответила упавшим голосом..
– Да я ж чего? Мишка парень неплохой. Мать его добрая была, Царствие небесное.
– А отец? – Ждану не столько интересовал отец Мишки, сколько хотелось отвлечь мать от лишних поучений.
– Отец? Так ить мужик и мужик. Разные они, мужики-то.
Ждана маму знала хорошо. Коль так говорит, значит не больно хорош отец Мишки. Не умела мама о людях плохо говорить, хвалить умела, а вот ругать не любила – отговаривалась.
Набожная была мама. Неистово молилась вечерами, стоя на коленях перед Николаем угодником.
– Отец говорит – рано тебе. Прошу уж– обожди годок. И Мишу попроси, чтоб не торопил. И время это беспокойное уляжется. Ишь, что творится! А отец-то ведь ночами не спит, волнуется. А вот через годок, да бы к осени…
– Обождем, мам. Он и не думает жениться. Так, ходит…, – вздохнула девушка.
– Вот и пусть походит. Успеется. Молодые оба.
– Ему на заседаниях своих интересней. Меня зовет, – дула губы Ждана, ревнуя его к этим заседаниям и девицам, примкнувшим к дому Петраковых, ставшему центральным в новой артели.
– Да некогда нам. Скоро и весна. А весенний день год кормит. Они заседают и заседают. Чай тоже весной в поля пойдут, коль умные, – вздохнула Мария.
А через несколько дней приехал в село начальник из города – уполномоченный, назначенный старостой их артели. Молодой рабочий и красногвардеец Петр Шаров.
Хромой Иван Молох, бригадир в артели, пришел к Афанасию с просьбой – разместить у него в избе начальство. Мол, все равно вторую половину не топишь, а мы с дровами подсобим.
Афанасий, дабы уж совсем в конфликт с артельными не вступать, добро дал. Пущай живет. Тем более, если дров дадут. Да и интересно посмотреть, что за птица – этот новый староста.
Постоялец заехал с крохотным чемоданчиком. Галифе, ватник и валенки с калошами. Даже сапог у него кожаных нету.
Мария отнесла белье чистое, кусок пирога. Постоялец благодарил и совсем не важничал. Было заикнулась мужу – позвать столоваться, но Афанасий отрезал строго, чтоб и не думала.
– Да у него гимнастерка и та штопана-перештопана. Ох, хозяин приехал! – вздыхала она.
Но прошло время, и хошь не хошь, но отношения завязались. И не постоялец этому способствовал. Был он скромен, в душу не лез, на вступлении в артель не настаивал. Уходил утром, возвращался вечером. Ездил по округе, вел свои заседания.
Наверное, интересно было б самому Афанасию поговорить с человеком умным. Но и он, обиженный на власти нынешние, сторонился гостя.
А поспособствовал их сближению Санька. Умишком своим слабым и не понял, что дядька этот новый в доме их – всего лишь постоялец. Решил, раз живет с ними, значит родной. Увидит, что тот в калитку входит – бежит навстречу, в объятия бросается.
А тот на руки его подымает, угощает и его, и Андрейке конфету передает.
А Санька границ не видит, уж и в избу к нему вхож. А тот, вроде как, и рад. С Санькой на руках книжки свои читает и про Ленина ему рассказывает. А на стене у постояльца – портрет вождя в красивой раме. Привез откуда-то. Так и сидит у него Саня, пока Мария или Ждана не хватятся, да не заберут.
И в конце концов оказался Петр на их половине за столом с Афанасием.
Выпивали самогон, говорили о жизни нынешней.
Нравилось Афанасию, что увлечение Петра новой жизнью было не порывистым, как у их деревенских, а обдуманным и размеренным. Часто соглашался он с доводами старого хозяйственника Афанасия, но ловко обходил их и доказывал свою линию.
Был он уверен в неизбежной удаче коллективизации, хоть и предполагал неизбежные трудности. Убеждал, но не настаивал. К Марии и Ждане относился уважительно, звал на «Вы».
Афанасий, когда уходил гость, ругался шибко. Смеялся нехорошо. Не понимал и не принимал он новые веяния.
– И чего он имеет со своей властью? А? Революцинер! Голь перекатная. Штанов нормальных и тех нету. Что знает он о хозяйстве!
А Мария пугалась. Что будет-то? Неуж и правда, как говорит народ, отымут землю и скот у них?
Как жить тогда?
И Мария, втихаря от мужа, уж взялась за стирку белья соседа, да и Ждану нет-нет, да и отправляла на вторую половину поубраться.
Жаль было его по-матерински. Уж спросила – сирота он приютский. Только то, что грамотный да в вопросах политических подкованный, а так-то – нищета ведь.
Художник Е. Вилкова
***
И так повелось, что половина дома постояльца Шарова постепенно сделалась неофициальным центром актива артели. Нет, заседания, по-прежнему, проходили в избе Петраковых. Там и народ в артель записывали, и бумаги хранили, и скотину артельную держали во дворе там. Но в дом Афанасия к Петру тоже зачастил народ.
Знамо дело, и активист Михаил Еремин. Молодой приезжий стал идеалом нового гражданина для Миши. Он приглядывался к нему, учился, перенимал фразы и даже жесты, восхищался привычками.
Петр заметил эту привязанность, заметил и отношение парня к дочери его хозяина. Да и ее взгляды приметил – влюблена девушка. И хорошо это.
А таких, как Афанасий, встречал он уж не раз. Тяжелый для артели случай. Середняк для коллективизации порой тяжелее кулака. Тут всё своим трудом нажито, тут страхи потерять сильнее. Жили в нищете – помнят, а оттого боятся и не доверяют.
Нужно время, чтоб переубедить. А еще работа. Работа артели – нормальная плодотворная – это ли не доказательство.
Оттого и мотался Петр по округе, выискивая средства, добывая семена, технику, строительные материалы. Трудно, но многое ему удавалось.
Революцией Петр увлекся еще в детдоме, в юности, часть жизни прошла на фронтах гражданской. И вот теперь его дело – артель.
Он побывал почти во всех деревнях своего района и окончательно убедился, что под внешним недовольством, истерическими криками и настороженно- рассудительным молчанием мужиков кроется всё-таки глубокая готовность к переменам, к какой-то ещё не до конца осознанной новой жизни.
Эта Митрофановка и близлежащие деревни – его партийное дело. Дело жизни, можно сказать. Дело, порученное партией. Ничего, кроме этого дела, у него и не было. Даже дома родного не было.
Было Петру всего двадцать девять лет.
***
– Ишь ты! Федька в штанах да кушаке Коськи Мотыгина щеголят. Тьфу! – плевалась бабка Серафима, опираясь на клюку, – Як землица таких носит!
Федька босяком был, а сделался активистом. Кушак зажиточного Мотыгина из соседней деревни знали многие – вязал его Костя на праздники, по особым случаям. А теперь семью Мотыгина раскулачили и услали в Сибирь.
Вот его и жалели все. А Федьку не уважали. Как такого уважать?
Весна в артели выдалась тяжелая. Работали артельщики весь световой день. Трудодни зависели от урожая. На них получалось от полкилограмма до килограмма хлеба. Но этого, конечно, на семью не хватало.
Жаловались на лодырей, которые портили всем кровь, ругались. Артель бедствовала. Люди начали уезжать из деревни семьями.
Афанасий не злорадствовал. Уж и не до того. Только хмурился всё больше. Какого жить, когда у тебя закрома полны, а рядом соседские дети голодают? А отдавать добро свое за просто так он не привык.
Молоко и мясо повез на рынок, а покупать некому. Нету денег, одни трудодни. Плюнул, махнул рукой, раздал мясо по соседям нуждающимся.
– Ну что! Добились своего! Добились! – кричал он на Петра, – Иванниковы, такая семья была, трое сыновей. И те уехали!
Петр стоял на своем – все будет, но не сразу. А Афанасий плевался и в сердцах хлопал дверью. Они ссорились, какое-то время не здоровались. Потом остывали, жили какое-то время мирно до первого разговора об артели.
И несмотря на все эти перипетии и переживания, на страшные слухи и разговоры, Ждана в этот период была счастлива.
Чтоб ни делала: водила ли лошадей по борозде, сеяла ль зерно, хлопотала по дому, нянчилась с братьями, вручную жала хлеб, кормила скотину, доила коров или сидела за прялкой, все думала о своем любимом Мише.
Она уж и хотела, чтоб отец перестал воевать с новой властью, прекратил прятать добро по углам и норам. Казался отец ей необразованным стариком, не понимающим новой такой прекрасной жизни.
Уже верила она Мише. А как не верить в семнадцать лет любимому? Только ему и верить, на него и надеяться.
Она жила в своем девичьем розовом мире, целиком полагаясь на тех, в кого верить привыкла – на мать и отца. Она жила в надеждах на светлое будущее, которое обеспечит ей Михаил.
И однажды, на очередной вечерней встрече, Михаил вдруг спросил:
– А если сватов пришлю, чего отец твой скажет? А?
– Сватов? – душа захлебнулась от счастья, она крепко сжала его руку, – Подождать мама просила. Отец говорит, что рано мне. Чтоб на будущую осень бы, Миш, – ответила просяще и нежно.
– Ну, на будущую так на будущую. Дождусь, – обещал он.
Андрей и Саня подрастали. Исполнилось им по шесть лет. Уже тоже получали задания по хозяйству. Андрюшка уже умело управлял лошадью, гонял коров на пастбище и обратно, резво помахивая небольшим кнутом, сделанным для него отцом. Саня везде ходил за ним, понукаемый, подгоняемый и оберегаемый братом.
Андрей злился на Саньку. И так-то дразнили их деревенские пацаны за то, что не артельные, а тут еще и Саня такой у него.
Саня собирал ромашки и приносил их матери и сестре, играл в тряпичные куклы с девчонками-соседками, и совсем не понимал за что его дразнят и почему страдает брат.
– Дурак ты, Саня! Дурак! Зачем юбку надел? – кричал Андрюшка чуть не плача.
Кто-то решил поиздеваться над юродивым и натянул на Саньку юбку. А ему понравилось. Юбка кружилась, все вокруг радовались, смеялись. А он так любил, когда все вокруг счастливы. Кружился, пока брат не стянул с него юбку и не увел в избу.
Саня моргал глазами, жалел брата, расстраивался. Вот только никак не мог понять, что сделал он не правильно.
Только потом уж Ждана объяснила, что юбку надевать нельзя. И, кажется, Саня понял.
А однажды, когда шли они с речки впятером с мальчишками, вышли им навстречу большие пацаны из Камышовки. Слово за слово – начали у Макара удочки и рыбу отбирать. Завязалась драка не на шутку.
Все дрались до крови, а Саня рядом цветы собирал. Подарил их потом Андрею, у которого хлестала из носа кровь. Тот бросил в брата букетом и побежал в слезах домой.
А потом учил:
– Если бьют твоих – бери самый большой камень, какой только можешь поднять, и бей по башке! Понял?
Саня понял…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >