— А я ее не хочу, мам! После того, как родила — ну не тянет! Не могу с ней больше! Пусть уезжает! А изменил я ей потому, что у меня потребность! Да, мужская потребность, которую я с ней удовлетворить не могу, потому как… — Костя рывком отвернулся на табурете от влетевшей на кухню матери. Всем корпусом, всей спиной своей он выражал непоколебимое упрямство и решительность молодого осла. Даже уши его, побледнев и заострившись, говорили о категоричности.
— Костя, она тебе жена, а как же ребенок…
— Господи… — Костя впился длинными паучьими пальцами себе в шевелюру, — ну как ты не понимаешь! Ну как я могу жить с женщиной, от которой у меня ничего внутри не оживает?!
Тут мать подбоченилась, словно этого и ждала, и кинулась на него коршуном:
— А ты об чём раньше думал, а? Об чём раньше, когда женился на ней и беременел?! Тогда, надо думать, всё оживало?! — кипятилась она, вся красная и вспотевшая.
— Отвяжись наконец! Прилипла, как конский репей! Не твоё дело!
— Не моё?.. — задохнулась мать и, тыча розовым пухлым пальцем на входную дверь завопила: — Сейчас же иди и возвращай её! Катись на вокзал следом! Бедная Оксанка после родов оправиться не успела, как с новорожденным должна домой к родителям уезжать?!
— Не сможем мы с ней вместе жить! — цедил Костя. — Как без любви? Лучше сразу разъехаться.
— Митя, поддержи меня! Чего ты молчишь! — вскинулась она и на мужа. — Жена только из роддома вышла, а он кобелирует! Каково по-твоему?
Отец выглянул из-за угла коридора, пригладил рано седеющую щетину, шлепнул губами.
— Не по-мужски это, Костя. Как есть не по-мужски. Тут мать права.
— Красно дякую и на этом! — отвесила ироничный поклон в его сторону Наталья Михайловна. — Права я в кои-то веки, надо же! Это все твое воспитание, идол проклятущий! Твоё, да, и не надо на меня моргать своими гляделками. Ты сыном отродясь не занимался, мужской чести и ответственности его не учил, — напирала она на мужа, тыча ногтем ему в живот и взбешенно сверкая глазами. — Вот и вышло что вышло! Нравится, а? Жена ему не такая! Не хочет он ее, видите ли! Да кому надо знать что ты хочешь, хотелкин ты наш! Ты ребенка родил, хотелки на этом закончились, и наступила ответственность! А ты — ишь! — хвост набок и пошел по каким-то там «прости господи»!
— Нет, это уже невыносимо! — вскричал Костя и резко направился к двери, — Не лезь не в свое дело, это моя жизнь! — громыхал он, обуваясь и проверяя по карманам на месте ли ключи и банковские карты.
— Куда собрался?
— Да хоть к «прости господи», как ты говоришь.
— А Оксана? Ее догонять не будешь?
— Нет!
Он взялся за ручку двери, и когда уже, выходя, закрывал ее, ему понеслись во след рыдающие слова матери:
— Ты еще пожалеешь! Я не удивлюсь, если Оксана всю связь разорвет с тобой, я ее понимаю! Еще сам захочешь ее вернуть, да поздно! Позорище!
Хлопок двери прозвучал как выстрел. Наталья Михайловна еще несколько секунд стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, потом медленно опустилась на табурет, который только что освободил сын. Слезы, наконец, прорвали плотину и хлынули по ее пухлым щекам, смешиваясь с капельками пота на верхней губе.
— Вот видишь, — тихо сказал Матвей Петрович, появляясь в дверях. В руках он держал кружку с газировкой, которую так и не выпил. — Видишь, до чего докричалась.
— Это я докричалась? — вскинулась Наталья Михайловна, но голос ее уже не звенел, а сипел, сорванный криком. — Это я, да? Это ты сына вырастил тряпкой! Я всю жизнь в нем души не чаяла, а он… он…
Она не договорила, махнула рукой и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали. Матвей Петрович постоял, постоял, потом тяжело вздохнул, подошел, положил свою большую шершавую ладонь ей на затылок. Так они сидели несколько минут — он молчал, она плакала.
— И что теперь? — спросила наконец Наталья Михайловна, поднимая опухшее лицо. — Оксана с ребенком одна. Костька наш… урод. А я? Я-то что?
— А ты успокойся, — сказал муж, убирая руку. — Война войной, а обед по расписанию. Пойду картошку почищу.
— Ты бы еще в гараж свой ушел! — снова завелась было она, но тут же осеклась. Силы кончились.
Оксана уехала к себе в Беларусь. Наталья Михайловна узнала об этом от нее самой — Оксана позвонила, когда уже пересекла границу. Голос у нее был ровный, спокойный, без единой слезинки, и это пугало больше, чем если бы она рыдала в трубку.
— Наталья Михайловна, вы не волнуйтесь, мы доехали, — сказала она. — Мама встретит на вокзале. Все будет хорошо.
— Оксаночка, золотце мое, — запричитала Наталья Михайловна, прижимая трубку к уху так сильно, будто это могло удержать сноху. — Ты прости нас, ради бога. Прости дурака. Он одумается, вот увидишь. Погоди немного, дай ему время…
— Не надо, Наталья Михайловна, — перебила Оксана. — Я уже наждалась. И ребенку спокойнее будет. Там у нас, дома, спокойнее. И мама поможет.
— Ты нас не бросай, слышишь? — не унималась свекровь. — Мы ж тебя любим. Я тебя как дочь…
— Спасибо вам за всё, — сказала Оксана, и в голосе ее на секунду прорезалась теплота, но тут же погасла. — Я позвоню, когда доеду до дома. Покажите Костику дочку, когда созвонитесь, я вам выслала фото. Я не против.
Наталья Михайловна хотела еще что-то сказать, но в трубке уже раздались гудки. Она опустила телефон, посмотрела на экран — вызов завершен. Весь следующий месяц она жила в каком-то полусне. Днем — работа, вечером — домашние хлопоты, а в промежутках — бесконечные, изматывающие разговоры с Костей. Она зудела над ним каждый день. Костя съехал от родителей к знакомому, снял у него комнату. Сначала он отвечал нехотя, односложно, но Наталья Михайловна была упряма, как танк.
— Мам, я занят.
— Чем ты занят? Тем, что жизнь свою ломаешь? Ты дочку хоть желаешь увидеть?
Костя молчал.
— Оксана видео присылает, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Такая девочка растет, Костик. Улыбается уже. На тебя похожа, нос такой же, курносый. Ты бы посмотрел…
— Мам, не начинай, — глухо говорил Костя.
— А что не начинать? Я тебе правду говорю! Не для себя стараюсь, для вас! Вы ж семья! Ты как себе жизнь представляешь? В тридцать лет один, с горем пополам снимаешь какую-то конуру, а Оксана с твоей же дочкой в Беларуси одна…
— Я алименты буду платить, — перебивал Костя.
— Алименты! — взрывалась Наталья Михайловна. — Алименты — это не отцовство! Ты отцом быть хочешь или просто кошельком? Кость, ты подумай…
И так каждый день. Капало, капало, капало. Наталья Михайловна и сама не заметила, как в сыне что-то надломилось. Или, может, не надломилось, а проросло — то зерно сомнения, которое она упорно засевала в него своими разговорами. Однажды вечером он позвонил сам, что было редкостью.
— Мам, — сказал он. Голос был странный, будто он на что-то решился. — А ты думаешь, если я… ну, съездить к ней? Поговорить?
Наталья Михайловна аж присела на стул, чтобы не упасть.
— Думаю, Костя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало. — Думаю, что это единственное, что ты сейчас можешь сделать по-мужски.
— А если не захочет?
— Захочет, — твердо сказала Наталья Михайловна, хотя в душе снова зашевелился червячок сомнения. — Ты главное — не пасуй. В ноги упади, если надо. Скажи, что дурак, что понял всё, что жить без них не можешь.
— А если я не могу только без дочки жить? Да и по Оксанке как-то соскучился. — спросил Костя, и в голосе его прозвучало столько тоски, что Наталья Михайловна почувствовала, как сжимается сердце.
— Вот и скажи ей это, — ответила она мягко. — Самое главное. Остальное приложится.
— Поеду, — сказал Костя после долгой паузы. — Только… ты со мной, мам? Я один боюсь, язык заплетется.
Наталья Михайловна закрыла глаза. С одной стороны, она понимала: взрослый мужик, тридцать лет, должен сам разбираться со своей жизнью. С другой — если она не поедет, если не подстрахует, всё может пойти прахом. Сын — не боец. Слова нужные подберет не те, начнет мямлить, Оксана его гордого и не пустит на порог.
— Конечно, поеду, — сказала она. — Мы все поедем. Отец за руль сядет.
— А надо всем? — замялся Костя.
— Надо, — отрезала Наталья Михайловна. — Чтоб видели мы все, как ты прощения просишь. Чтоб запомнил. И чтоб она видела — мы за нее горой.
Матвей Петрович, когда узнал о плане, долго молчал. Потом спросил:
— А может, не надо нам туда? Сами разберутся? Чужая семья, она…
— Какая чужая? — вскинулась Наталья Михайловна. — Это наша семья! Внучка наша! И Оксана — дочь нам, я так считаю. Если мы сейчас не поможем, потом поздно будет.
Матвей Петрович вздохнул, почесал затылок и пошел проверять машину. Через три дня, в пятницу вечером, они выехали. «Логан» был набит под завязку: в багажнике — гостинцы для Оксаниной мамы, домашние заготовки Натальи Михайловны, детские вещи, которые она купила. Костя сидел на заднем сиденье, нервно теребил ремень безопасности и смотрел в окно на убегающую трассу. Наталья Михайловна на переднем сиденье то и дело оборачивалась к нему, подбадривая взглядом.
— Не ссы, — сказал Матвей Петрович, когда они уже подъезжали к границе. Неожиданно, по-своему, но как-то по-отцовски. — Что будет, то будет. Ты главное — правду говори.
— Я и буду, — буркнул Костя из-за спины.
Наталья Михайловна промолчала, но про себя подумала: «Эх, сынок. Правда твоя сейчас — последнее дело. Ты прощения просить едешь, а не правду о своей мужской потребности рассказывать»
Границу проехали быстро. Белорусская сторона встретила их ровным асфальтом и аккуратными, прибранными деревеньками. Наталья Михайловна смотрела по сторонам и думала: вот где Оксана выросла. В этой чистоте, в этом порядке. И как ей, такой основательной, такой домашней, было с нашим Костей, вечно раздолбаем? Как она вообще его терпела столько времени?
Оксанин дом стоял на окраине небольшого городка. Белый, с синими ставнями, окруженный высоким забором из профнастила. Когда «Логан» остановился у калитки, Наталья Михайловна увидела, как задернулась занавеска на окне. Значит, видели, ждали — или, наоборот, опасались.
— Ну, с богом, — сказал Матвей Петрович, выключая двигатель.
Костя вышел из машины последним. Стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, как школьник перед кабинетом директора. Наталья Михайловна взяла его за руку — холодная, дрожит.
— Пойдем, — сказала она твердо. — Нечего стоять.
Калитка открылась не сразу. Им открыла Оксанина мама, Людмила — женщина крепко сбитая, низенькая, волосы курчявые черные — похожая на казачку не только своим видом, но и проницательными, зоркими глазами. Оксана пошла в нее — та же стать, та же прямая спина.
— Здравствуйте, — сказала она без улыбки. — Проходите.
Их провели в дом. На кухне, в углу, стояла Оксана. Она держала на руках дочку — та спала, уткнувшись носом в материнское плечо. Оксана не двинулась с места, не поздоровалась, только смотрела на вошедших тяжелым, неподвижным взглядом. За месяц без мужа она словно бы еще больше окрепла, еще плотнее сбилась — плечи шире, руки сильнее, налитые, лицо спокойное, как у статуи. И только в уголках губ затаилась горечь.
Костя остановился в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрел на дочку, на жену, и лицо его медленно менялось — от испуга к вине, от вины к боли…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >