Эту парочку было заметно сразу. Как у классиков: одна — старуха, строгая, громкая, прямая, с носом–клювом, этакая горгулья, вторая — женщина молодая, красавица с нежными, персикового цвета щечками и легким бунинским дыханием. Первая властвует, вторая полностью подчинена её воле, как бы задушенная заботой и опекой. Такие девушки, как известно, скромны и стеснительны донельзя, они не дышат полной грудью, не кокетничают с мужчинами и не совершают безумных поступков «на пьяную голову». Нет! Что вы! Их искусно оберегают от жизни такие вот матроны, наученные жизнью и сочащиеся благородством напополам с желчью. Желчь льется тихо, шепотом, накрывает и топит всех, кто оказывается рядом. А их сегодня рядом с нашей парой довольно много.
Небольшой отель, озеро, свой пляж, сосны с золотыми смолянистыми слезами, кадки с экзотическими растениями на каждом углу, посыпанные гравием дорожки, утром «здоровый завтрак» под звуки колоколов местной церкви, вечером — роскошный ужин, неспешный, с маэстро за роялем и неизменной Фимочкой Воскресенской в черном атласном платье и меховом манто. Фимочка поет бархатным, томным голосом, поет, почти закрыв глаза.
— Ах, как вдохновенно! Соловей! Талант! — довольно кивает Мария Федоровна, обернувшись к сцене. — Самородок! Наверняка консерваторка! Без всяких этих глупостей в голове! Саша, ты понимаешь, о чем я говорю? Ты берешь в толк?
Сидящая напротив Марии Федоровны молодая женщина, Александра Яковлева, внучка ценительницы прекрасного, кивает.
Она давно уже не слушает ни Марию Федоровну, ни певицу, ни звуки рояля — ничего, а просто смотрит в свою тарелку с неприглядным пюре из брокколи, некогда замороженного, а теперь исходящего паром, противного темно–зеленого цвета болотной тины. Его, это пюре, готовят здесь специально для «диетических столов».
И у Саши менно такой – невкусный, пресный, бледный, «на пару», диетический, так решила Мария Федоровна. У Саши недостаток витаминов, это же видно сразу, без всяких этих анализов!
— Вы что нам подаете?! — в ужасе вытаращила глаза Мария Федоровна, когда бритый налысо официант поставил им на стол бутылку вина.
— Это вино, красное, весьма… — прицокнул губами официант. — Вам от шестого столика, презент, так сказать.
Мария Федоровна строго свела гусеницы–брови к переносице. Те поползли быстро, зашевелились черными червяками, сделав Марию Федоровну похожей на Карабаса из Сашиной книжки, какую они с бабушкой любили смотреть, забравшись на диван. Губы женщины вытянулись в трубочку, вот–вот скажут «О–ля–ля!», но вот нижняя челюсть выдвинулась вперед, сделав Марию Федоровну в бульдога, и «О–ля–ля!» тут же сменилось «П–ф–ф–ф!»
За шестым столиком сидели мужчины, пузатые, красные, лоснящиеся потом, веселые. Они посылали Марии Федоровне воздушные поцелуи, а один из этих мужланов, самый тучный, такой, что живот его свисал с сидения почти до колен, сделал приглашающий жест, мол, не распить ли нам этот божественный напиток вместе, а?..
Но Мария Федоровна решительно схватила бутылку, сунула ее обратно в руки официанту.
— Верните им и скажите, что это неслыханно! У Сашеньки слабые сосуды, а они нас споить хотят?! Александра, перестань таращиться на этих людей, господи, ты боже мой! Вы же знаете, что я не могу есть в номере, я не переношу застарелые запахи еды, они же впитываются во все! И поэтому мы с Сашей вынуждены есть в ресторане. И что теперь? Теперь к нам будут приставать всякие… — Она на миг задумалась, как будто подбирая слово поострее. — Приставать и склонять!
К чему может склонить ее этот пузан в трениках и тельняшке, Мария Федоровна не объяснила, отвернулась, велела племяннице тщательнее пережевывать брокколи.
Сашка вздохнула, закатила глаза, но принялась–таки пережевывать. Ей хотелось шашлыка, того, что лежит на мангале, прямо на террасе, на углях, то и дело раздуваемых ветерком. Шашлычок исходит соком и шипит, капая на раскаленную подложку. И аромат… У Саши даже кружится голова, каков этот аромат! Травы, специи, лимон и ещё–что–то — Саша не разобрала — но это просто невыносимо! Невыносимо вкусно! И к шашлычку подошло бы это вино! Да, с мясом хорошо именно такое, чтобы оно рубиновыми искрами блестело в бокале, чтобы от него кружилась голова и становилось спокойно и сонно, мысли разбегались и невозможно бы было их собрать…
— …И что же, Саша, как тебе спектакль? — Мария Федоровна тронула внучку за руку. Сашка вздрогнула, отвернулась от шашлыков. — Ты говорила, что современная постановка. Но я потом смотрела репортаж, это ужасно! Так исковеркать, так изрезать классиков! И эти полуголые люди на сцене, эти их потуги казаться талантливыми… Ужасно!
Мария Федоровна выдохнула тяжело, надрывно, как будто выдувала из легких все свое отвращение к современному лицедейству. Ей даже не нужно было слушать мнение Саши, и так все понятно: спектакль был ужасен.
Александра неопределенно пожала плечами, спорить с бабушкой не стала. Хотя ей–то и ещё кое–кому, кто сидел рядом и держал Сашку за вспотевшую ладошку весь спектакль, всё очень понравилось, они даже аплодировали стоя, тем более что на сцене играла Сашина подруга, бывшая одноклассница Тонечка Сахарова. Она всегда была похожа на обезьянку, умело этим пользовалась, чем и покорила сердце режиссера одного экспериментального театра. И нет! Никакой постели! Боже упаси! Тонина мать была еще, кажется, похлеще Сашиной бабушки, особенно в вопросах целомудрия. И если бы она узнала, что Тонька… Нет и ещё раз нет!..
— Ну, полно! Доедай, нам пора! — Мария Федоровна строго посмотрела на золотые часики, врезавшиеся ремешком в пухлую, с отекшими пальцами руку, даже постучала по циферблату ногтем, длинным, красным, под цвет помады. — Смотри, сколько времени, а нам завтра ехать! Господи, Саша!
Сашка еще поковырялась в тарелке, доела морковку, потом подумала, быстро справилась с куриной котлеткой на пару, выпила чай, чуть обжигаясь и дуя на чашечку.
— Да я уже все! Может, пройдемся перед сном? Как будто не холодно… — предложила она.
Мария Федоровна отрицательно покачала головой. Сашка пожала плечами. Нет так нет. Спать!..
Они здесь уже три дня, и все их заметили. Все наблюдают за бабушкой, как за питомцем в зоопарке. Она — диковинка, этакая гоголевская Коробочка, так, видимо, всем кажется. Бабушка не стесняется завернуть в салфетку недоеденные булки на завтраке и положить их в сумочку, всегда протирает вилки и ножи перед тем, как начать есть, придирчиво осматривает официантов и требует невероятной чистоты во всем. Её номер убирают каждый день лучшие горничные, потому что Мария Федоровна уже сходила к руководству сего заведения и сообщила, что имеет серьезные связи и что терпеть расхлябанность не станет.
Она всегда говорит уверенно, начальственным, выводящим из себя тоном, за ее спиной наверняка шепчутся, но в лицо только улыбаются и кивают.
Сашу же считают тургеневской девочкой при строгой матроне, кто–то жалеет, кто–то усмехается.
Особенно внимательно за ними наблюдает девчонка из сто двадцать пятого номера. Она всегда ходит с фотокамерой, всё что–то «щелкает», причем в самых ужасных, с точки зрения Марии Федоровны, позах — валяется на траве, ползает на коленках, свешивается с парапетов и фотографирует, фотографирует, фотографирует.
Бабушка однажды даже сделала ей замечание, мол, не имеет она, эта женщина, права все здесь фотографировать.
— Не надо, бабуль! Пойдем лучше к источнику, там хорошо и нет людей. Пойдем! — тут же схватила ее за руку Сашка, потащила прочь, потому что фотограф, дерзкая, с боевым раскрасом на лице девица, уже открыла рот и хотела сказать всё, что думает по поводу Марии Федоровны и ее претензий.
На девице были полосатые шаровары, полупрозрачная блузка с виднеющимся под ней красным кружевным бельишком, на руках и ногах цепочки, на шее кулончики, серьги до плеч и шлейф духов, тоже весьма резких, пряных, запоминающихся. Такие были у Сашиной начальницы. Их могут себе позволить только уверенные в себе, твердо стоящие на ногах и независимые женщины. Сашка же «носит» нежные, легкие ароматы, свежие и воздушные, «без претензий», как будто себе под стать.
Если эта фотограф сцепится с Марией Федоровной, то без скандала не обойдется, и у бабушки поднимется давление, и покраснеет лицо, а руки станут, наоборот, холодными и влажными, и придется искать в сумочке валокордин, и уговаривать бабу Машу не «принимать близко к сердцу». Дело это на весь день, изматывающее и портящее настроение! Поэтому лучше предотвратить беду. И Саша увела свою спутницу подальше, к журчащему из стены источнику, усадила на лавочку, обняла сзади и ткнулась лицом в аккуратно уложенные на затылке «корзиночкой» волосы.
— Бабушка… Милая… Как же я тебя люблю… — зашептала Санька, а Мария Федоровна замерла, слушала и вздыхала, переполненная чувствами…
…В этот вечер Мария Федоровна быстро приняла душ, немного почитала, сидя в кресле у наглухо задернутых штор, за которыми шумели сосны, трещали от вдруг налетевшего сильного ветра их ветки, падали с легким шуршанием на землю шишки. Однажды Сашка набрала их целую пригоршню, маленьких, ароматных шишек, перепачкалась в смоле. И, уютно устроившись в кресле, сидела, уткнувшись носом в эти самые шишки.
Они пахли детством, легкими летними вечерами, когда солнце, не желая уступать место сумеркам, путается нитками лучей в листве, цепляется за ветки, слепит глаза, заставляя довольно жмуриться. Шишки пахли беззаботностью, дачным домиком, в котором Саша проводила каждое лето, теплом и самоваром. Или, наоборот, все это когда–то пахло вот так, собранными с земли сосновыми шишками… Не важно, только у Сашки тогда закружилась голова и к горлу подступило что–то, какой–то комок, который мешал дышать. И Сашка сглатывала, а глаза щипало, и в носу стало больно, как в детстве, когда очень не хочешь, но все же плачешь…
Те шишки Мария Федоровна выкинула, мол, нечего таскать в номер паданцы.
— А раньше тебе нравилось… — грустно заметила Александра, потом осеклась, быстро вытерла слезы, прикусила язык, ведь с спорит ьс этой женщиной, все равно что гладить против иголок ежа…
…Ветер всё старался согнуть сосны, покорить их своей власти, доказать, что они тут совсем не главные, что даже то, что ради них съезжаются в Алкан люди со всего бывшего Советского Союза, съезжаются, чтобы посмотреть, как горят на стволах капли янтарной смолы, дотронуться до шероховатой, будто в чешуйках, коре, размять в руках жесткие, длинные иголки, втянуть носом их аромат, от которого закружится голова… — всё это не дает им права быть главными! Они давно вросли в эту землю, обездвижены, цепляются за нее корнями, бедняги, а она, земля, исторгает их наружу, выталкивает, заставляя корни топорщиться из песка, как вспухшие на бабьих ногах вены. И ветер лихачит, дергает, мотает эти сосны, рвет и сбивает с них шишки, не желая признавать вечную красоту хвои.
Саша, убедившись, что бабушка уснула, вышла на балкон, прикрыла за собой дверь.
Опершись на перила тонкими, бледными руками, она запрокинула голову, закрыла глаза и замерла. Тело с наслаждением поддавалось, растягивалось вверх, грудь наполнялась прохладным, дурманящим воздухом.
— Эй, ты! — крикнули снизу и на балкон прилетела шишке, с шуршанием запрыгала по мраморному полу.
Сашка вздрогнула, смутилась. Из–за фонаря в круг света вышла та сама девица в шароварах.
— Да, ты! Ага! Замри, да застынь ты! Я зафиксирую тебя для потомков, если они у тебя будут! Очень красивый кадр, правда! Да ну куда ж ты? — крикнула снизу фотограф. — Спускайся, погуляем. Ночка – огонь! Там такая лунная дорожка на озере, хоть сейчас все скидывай и иди купаться голышом.
Саша быстро оглянулась, замахала руками, прося женщину с фотоаппаратом замолчать, но та как будто нарочно продолжала:
— Ну, правда! Хватит сидеть взаперти! Охрана спит, значит пришло время отрываться! Спускайся!
В соседних номерах стал включаться свет, всем было любопытно, кто там орет.
Александра исчезла в номере, а через минуту уже вышла из корпуса, быстро натягивая толстовку. Ночью все еще было холодно, по спине пробежала дрожь.
— Что вы ко мне пристали?! Уходите! Да уходите же! — потянула она за локоть фотографа.
— А меня Светой зовут. Пойдем, лунная дорожка – просто ужас как хороша! — кивнули шаровары, затрепетали на ветру, обнимая стройные, подтянутые женские ноги, объектив нацелился на Сашу, щелкнуло, и Светлана довольно зашагала прочь от корпуса. — Твоя старуха, она кто? Ну это же невозможно! Это хуже, чем крепостное право! Она тебе ступить не дает! Саша, не снимай куртку, Саша, отойди от кошки, Саша, не ешь эту жуткую вкуснятину – лосося на гриле, Саша, перестань таращиться на мужчин! Они до хорошего не доведут! — стала передразнивать Марию Федоровну Светлана.
Делала она это очень похоже, грудным, с придыханием голосом, Саша даже улыбнулась.
— Ты в рабстве? Что ты таскаешься с ней?! Или ты богатая наследница, ждешь своего часа? Она же тебя давит, как блоху! А ты бабочка, ты колибри, тебе порхать надо, кокетничать, пленять… Зачем вы приехали в эту дыру? Чтобы штаны на лежаках протирать? — не унималась Света. Она сегодня была в боевом настроении.
— Я не за кем не таскаюсь, с чего вы взяли? И никто меня не давит! Да погодите же вы! — Сашка запыхалась, хотела остановиться, но Светлана даже не замедлила шага.
— Да все это видят. Так рискуешь остаться в старых девах. Или ты того? — Фотограф вдруг остановилась, да так резко, что Саша налетела на нее.
— Чего «того»? — сердито уточнила она.
— Ну, инвалид какой или умственно недоразвитая? — с готовностью пояснила Светка, вглядываясь в безупречный Сашкин анфас. — А по виду и не скажешь…
— Да никакой я не инвалид, и с мозгами у меня все в порядке!
— Тогда значит это абьюз. Я читала, такое бывает. Но я тебя спасу. Сейчас мы посмотрим на лунную дорожку, потом пойдем ко мне и выпьем. У меня всё есть! — радостно сообщила Света.
— Я не хочу пить. Я пойду спать. А вы перестаньте шуметь. Что вообще за повод у вас такой?! — Сашка вдруг почувствовала, что уже немного заразилась этой бесшабашностью и легкомыслием, и готова вот–вот сдаться.
— Есть повод. Моя фотография победила в конкурсе. Да в не простом, международном! Господи, хорошо то как!!! — Света раскинула руки и стала кружиться, и шаровары кружились вместе с ней, а вокруг головы змеились рыжие, с вплетенными ленточками локоны.
— Поздравляю. Осторожно, у вас голова закружится, — предусмотрительно остановила свою новую знакомую Саша. — Я за вас очень рада. Я знаю, что такое победить в чем–то, когда очень стараешься. И сначала тебя никто не замечает, даже смеется над твоими потугами, а потом ты вдруг становишься лучшей, и внутри все сжимается, ёкает сердце, и трудно сдержаться, — Саша улыбнулась.
Светлана остановилась, внимательно присмотрелась к своей новой знакомой.
— Знаешь? Ну рассказывай, где отличилась? Я даже боюсь себе представить! Конкурс макраме, кружевного плетения или шарлоток? Сядем? Я, и правда, закружилась. Фух! — Света плюхнулась на лавку.
— Мой дизайнерский проект недавно победил. Это небольшой конкурс, но… Я участвовала три года, каждый раз проигрывала. А тут…
— Прикольно! Ну ты даешь! А старуха знает? Мне кажется, она бы была против! Такие всегда против чего–то нового, свежего, яркого! — Светлана собрала волосы в «хвост», потом снова распустила их, потрясла головой.
— Бабушка? Не называйте ее старухой, мне неприятно. Бабушка все знает. Она современная, нормальная, просто… Просто оберегает меня, заботится. Как умеет… — Саша поводила носком кроссовки по песку.
— Да ну! От чего тебя оберегать? От радостей жизни? Брокколи, конечно, хорошо, но шашлык, а я видела, как ты на него любовалась, лучше! Ты молодая, сил в тебе много, получай удовольствие от жизни! — Светлана вскинула фотокамеру, быстро сделала пару снимков задумчивой Саши.
— Моя мама, бабушкина дочка, очень любила наслаждаться жизнью. Очень. Я даже и не помню ее толком… — прошептала Александра.
— То есть как это?
— Ну вот так. Какой–то смутный образ, что–то воздушное, смешливое, вечно куда–то спешащее. Она тоже наслаждалась, получала удовольствие, редко бывала дома, путешествовала. Это же даже как–то называется, ну, такая страсть к бродяжничеству… Мама наделала кучу ошибок, а потом совсем пропала. Бабушка искала, писала, ведь надо было как–то решать с моими документами, но мать так и не объявилась. Может быть, ее и в живых нет. И теперь бабуля боится, что я тоже стану такой. Вдруг во мне есть то самое, суетливое, что тянет прочь из дома?! Понимаете?..
— Ну… Ну хорошо, допустим, что это опека. Но ты уже большая девочка, зачем она тебя контролирует?! — возмутилась Света. — Небось и мужчин у тебя не было?
Санька усмехнулась. Она даже как–то и не думала, что о них с бабулей создается такое мнение.
— Я давно живу самостоятельно, отдельно, навещаю бабу Машу, звоню ей. И… И мужчины у меня были. И даже татуировка есть! — гордо, как будто один подросток хвастается перед другим, сказала Саша.
— Покажи! — велела Света. — А старуха… Ну, то есть твоя бабушка, знает? Ведь татуировки в сознании прошлого поколения сродни смертному греху стать хиппи!
— Знает. Не одобрила, даже пожаловалась на давление, но… Я ее понимаю. Берегу, все же она меня воспитала, дала образование, вывела в люди. У бабушки хорошие связи, — добавила Сашка не без гордости. — Она стала такой… Такой щепетильной в моем отношении не так давно. Характер с годами испортился, она сердится по любому поводу, беспокоится обо мне. И я ей немного потакаю. Многих ее выходок я просто не замечаю, живу и радуюсь, что она рядом, понимаешь?
Они вдруг перешли на «ты», сблизились, даже придвинулись поближе друг ко другу. То ли смолистый аромат затуманил девчонкам головы, то ли что–то другое было в воздухе, а может просто соскучились по девичьим беседам…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >