— Возможно… Меня отец растил, — пожала плечами Светлана. — Тоже пытался оберегать, контролировать. Мама меня ему оставила, я родилась слабая, «проблемная», что–то с легкими, а у нее карьера, дела… Мне по больницам надо было лежать, а у матери контракты… Папа со мной был всегда, выхаживал, заботился, растил, уроки делать помогал, в институт когда поступала, стоял у дверей, подслушивал… Но однажды я устала от этого и просто сбежала. Я неблагодарная ско тина?— Светлана нагнулась, зачерпнула рукой горсть песка, стала пересыпать его из ладони в ладонь. — Я задыхалась от его заботы. Тотальный контроль: что, где, когда, с кем… Мне не хватило терпения и я послала его к чер тям, съехала к подруге, ну и стала жить своей жизнью.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
— Да, — кивнула Саша.
— Что «да»?
— Ты ск отина, — пояснила она. — Ты сама так сказала.
— Но…
— Так нельзя. Предавать нельзя. Не только ты тогда осталась одна, без мамы. И он же остался один. И его жизнь треснула, а потом собралась в новую картинку – с тобой, твоими болячками, слезами, разбитыми коленками, мальчиками и двойками. У тебя были двойки? — хитро прищурилась Сашка.
— Были. Папа никогда не ругался. Печалился. И у меня рвалось от этого сердце. А потом я его бросила, — глухо ответила Светлана.
— Ну ты же можешь ему позвонить! Он же не на Луне!
— Могу. Ладно, утром позвоню, хорошо. Только вот ты мне скажи, что вы тут делаете? Неужели не захотели поехать на морюшко?! — Светлана вытянула ноги вперед, покрутила ступнями. Хотелось разуться и походить босиком, но Светка почему–то стеснялась.
— Мы каждый год сюда приезжаем. Это… Это бабушкино место. Тут недалеко поля с дикими тюльпанами. Ну и… В общем, это романтическая история. Дед сделал бабушке предложение именно на этом поле. И она каждый год приезжает сюда. Раньше мы останавливались в другом отеле, но его закрыли, пришлось взять путевку сюда. Ты видела, как цветут тюльпаны? Это как море, только ярко–алое, и не в какой–нибудь Голландии, а здесь. Мы приезжаем в поле, бабушка вытаскивает раскладной стул, сидит часа два, молчит. И мы уезжаем. И так до следующего года.
— Что? Молчит? — уточнила Света.
— Нет. Больше никуда не ездит. Сидит в квартире и вспоминает. Ну, мне так кажется… — пожала Саша плечами.
Мария Федоровна устала от жизни, от того, что происходит вокруг, устала бояться и переживать, особенно за Сашино будущее, устала смотреть телевизор и нервничать, устала просыпаться среди ночи и прислушиваться к тому, как стучит сердце. Устала. И ждала эту весеннюю поездку, как глоток свежего воздуха, придающего ей силы жить дальше.
И Саша это понимала. У каждого человека должен быть этот глоток, иначе просто не хватит сил…
Девушки довольно долго молчали, каждая думала о чем–то своем, но как будто в унисон, даже дышали в один такт.
— Вы завтра поедите? Я с вами. Я сфотографирую. Твоей бабушке будет приятно. Я сделаю отличные снимки! — Света вдруг решительно встала и кивнула. — Да. А потом позвоню отцу.
— Но баба Маша, возможно, будет против. Она не любит посторонних. Она не хочет впускать в свою жизнь людей, она опасается, что они, эти посторонние, испортят меня… — отрицательно замотала головой Сашка.
— Ну да, ты покатишься по наклонной плоскости, как твоя мать. Знаем–знаем! Но всё же твоя мама сделала в этой жизни одно очень хорошее дело! Знаешь, какое? Она родила тебя. Всё. Я не хочу ничего обсуждать. Я поеду с вами! — Светлана топнула ногой и нахмурилась.
И Саша не стала спорить. Она просто улыбнулась…
… Поле было таким, каким его и описывала Александра: ярким, до горизонта залитым густой алой краской, трепещущей на ветру, живой, как наброшенный на воду палантин. Тюльпаны уже открыли свои бутоны–кувшинчики, цвет их был сочным, насыщенным.
— Не опоздали. Саша, не опоздали, — довольно кивнула Мария Федоровна, устроилась на стуле и принялась молча смотреть.
А Светланка, вопреки отпору старушки, тоже прыгнувшая в такси, уже прицеливалась, чтобы «запечатлеть». И вот тогда она рассмотрела и красивый профиль, и волевой подбородок, и то, что у Марии Федоровны очень темные, с медово–коричневой окантовочкой у зрачка, глаза, грустные, тревожные. И в них оживали воспоминания, и разглаживались тогда морщинки, и лицо добрело, румянилось, как будто молодело. Мария Федоровна пила маленькими глотками вино своей памяти, пила и не могла напиться…
По дороге Мария Федоровна все беспокоилась, не продует ли девочек, взяли ли они довольно воды, чтобы Саша со Светой могли попить, если укачает, не начнется ли дождь, а если начнется, есть ли в багажнике зонт…
И это не раздражало. Это было приятно. Мария Федоровна заботилась, жила и дышала тем, что у нее растет внучка, что в ее жизни все должно быть хорошо, что появилась эта Света, вечно что–то рассказывающая, неугомонная. И в ней нет опасности, она такая же, как Саша, и о ней надо заботиться.
— Это любовь, — сказала на ухо Сашке Светлана, когда решили перекусить и уже раскладывали бутерброды. — Это понимаешь, только когда повзрослеешь. И этого потом будет не хватать…
Что это за такое «потом» и когда оно наступит — об этом думать не хотелось. Жили, смотрели на тюльпановое поле, дышали, а остальное — действительно, когда–то потом…
Вечером Света набрала отцу. Он долго не подходил, наверное, обиженно смотрел на сотовый и хмурился. А потом ответил:
— Ну, привет, стрекоза. Как жизнь?
И Света пожала плечами, закусила губу. Ей до смерти захотелось его увидеть, папку, который не хотел, чтобы его Светланка стала взрослой, обнять, прижаться к его щетинистой щеке и поплакать. От счастья…
… — Света! А ну быстро застегни куртку! — выговаривала Мария Федоровна, то и дело оглядываясь на стоящего рядом мужчину. — Ты подхватишь бронхит! Виктор Петрович, вы совершенно не следите, а у Светы легкие!
— Ну какой бронхит, Мария Федоровна?! Тепло! Саша, ну вот тааак, вот так ты можешь ручкой сделать или нет? — Света кривлялась и кокетничала, нацеливая камеру на Сашу, которая стояла у львов на набережной в Петербурге и пыталась принять красивую позу.
Светочкин отец, Виктор Петрович, нагруженный рюкзаками девчонок, вздыхал и сглатывал. Попав в оборот Марии Федоровны, он немного оробел. Света, конечно, говорила, что баба Маша особенная, но Виктор, признаться, совсем отвык от женского общества, ценил свою свободу. В этом он был похож на свою дочь. И теперь, попав под крыло Марии Федоровны, приходилось как–то меняться. Но, с другой стороны, это было интересно. И Питер, и Света, и Саша с ее бабушкой – все было для него тем самым глотком, от которого кружится голова и немного качает…
— Всё! Хватит! Девочки, нам пора обедать! Саша, Света, ну сколько можно вас ждать?! Виктор Петрович, уводите их, ноги небось уже все промочили, по лужам–то прыгать! — уже как будто ругалась старушка, и все прохожие оборачивались, жалея молодость и возмущаясь строгостью старости.
Они просто не знали, что это любовь. И молодость нуждается в ней порой гораздо больше, чем это кажется на первый взгляд…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!
Автор Зюзинские истории