Квартира сорок на третьем этаже была как черная метка всего подъезда. Это дыра, из которой сочились пьяные крики, мат, звон битого стекла и тяжёлый, кислый запах немых тел и чего-то ещё — едкого, химического.
Гореловы! Про Витьку-алкаша, бывшего зека, все соседи знали. И боялись.
Двенадцатилетняя Лена каждый вечер становилась невольной свидетельницей взрослых разговоров.
— Опять до трёх ночи шум! — мама, Светлана Петровна, с раздражением ставила на стол тарелку с супом. — Ребёнок плачет, а они орут и дерутся. Вот куда участковый смотрит?
Папа, Алексей Николаевич, откладывал газету, его лицо становилось озабоченным и немного беспомощным.
— Участковый Машкин? Он Витьку как огня боится. Тот в прошлый раз, когда его пытались утихомирить после драки в подвале, чуть кирпичом в патрульную машину не запустил. У него условный срок, он тюрьмы не боится. А нам тут жить. Свяжешься — подожгут дверь, колеса порежут… Нет уж.
Но настоящим кошмаром нехорошей квартиры были не пьянки, не шум, а маленькая девочка по имени Катя. Лет пяти, не больше. В подъезде её не называли по имени. «Опять та, из сороковой, на лестнице сидит». Или просто: «Смотри, гореловская».
Она появлялась бесшумно, как тень. Садилась на холодный бетонный уступ под грязным окном на площадке между третьим и четвёртым этажами. Подожмёт под себя ножки в рваных колготках или голые с грязными пятками и сидит. Молча. Большие серые глаза были пустыми, в них не было ни детского любопытства, ни ожидания игры. Просто усталое наблюдение.
Ленина мама, стиснув зубы, иногда выносила девочке бутерброд или кашу.
— На, ешь тут. В квартиру не неси, а то отнимут, — говорила она жёстко, но в голосе сквозила жалость.
Катя брала еду не благодаря, не глядя в глаза, и начинала быстро, почти не жуя, запихивать её в рот, оглядываясь на страшную дверь с цифрой «40».
Лена тоже таскала ей печенье, яблоки, конфеты. Однажды, зимой, увидела Катю в лёгком ситцевом платьице. Всё тело девочки было покрыто мурашками, губы синие.
— Где твоя куртка? — спросила Лена.
Катя пожала худенькими плечиками.
— Мамка говорит, потеряла. А папанька сказал, чтоб не ныла.
Лена сбегала наверх, принесла свой старый шерстяной платок и намотала девочке на плечи.
Вечером она устроила сцену родителям.
— Мам, пап, ну вы посмотрите на неё! Она же замёрзнет насмерть! Её же бьют! Надо срочно куда-то звонить! В опеку, в полицию.
Родители переглянулись. Это был тяжёлый, неудобный разговор.
— Ленок, солнышко, — начал папа, голос у него был усталый. — Это ужасно, мы видим. Но мы не можем вот так взять и… вмешаться.
— Почему?!
— Потому что Виктор Горелов — неадекватный и опасный человек, — чётко сказала мама. — Если мы начнём жаловаться, он подожжёт дверь. Он может сделать что-то тебе, или нам. А социальные службы… Ты думаешь, они приедут по первому зову? Они приедут, проведут беседу, а потом уедут. А Кате потом после этих «бесед» только хуже будет.
— Значит, все будут просто смотреть, как она мучается? Проходить мимо, когда она замерзает и голодает? — голос Лены дрожал от боли за девочку и бессилия.
— Мы помогаем, как можем. Подкармливаем, одеваем. Большее — риск для нас всех, и для неё в том числе. Взрослые иногда вынуждены выбирать меньшее из зол, — сказал папа, но сам не мог смотреть дочке в глаза.
Лена не понимала этой трусливой взрослой арифметики. Как можно взвешивать риск, когда на кону жизнь ребёнка?
******
Тот день начался как обычно. Холодное, серое ноябрьское утро. Лена натянула куртку, вышла на лестницу и замерла.
Катя сидела на своём обычном месте, но на этот раз не неподвижно. Всё её худенькое тельце била крупная дрожь. Она всхлипывала, тихо, как раненый зверёк, и пыталась растереть голые, синеватые ноги. На ней не было ни колготок, ни тапочек. Только грязная ночнушка.
— Кать! Что случилось?
Девочка вздрогнула, подняла заплаканное лицо. На щеке у неё был свежий синеватый след, похожий на отпечаток пальцев.
— Папанька… вчера вечером… — она говорила с трудом, зубы стучали. — Я… я разлила воду, он кричал, что я всё порчу… Выгнал. Сказал, чтоб не… не мешала спать. Я стучалась… а мамка не открыла. Они спят…
Лена похолодела. Значит, она просидела здесь ВСЮ НОЧЬ? В ночнушке, на бетоне, в ноябре?
— Ты есть хочешь?
Катя только кивнула, судорожно сглотнув слюну.
В голове у Лены зазвучали голоса родителей: «Не наш ребёнок… Опасно… Не можем рисковать…» Они звучали как какая-то чужая, бессмысленная мантра. Перед ней был живой, дрожащий от холода и страха человек, которому было пять лет. И которому некуда было идти.
Решение пришло не как мысль, а как вспышка, ясная и неоспоримая. Она НЕ МОГЛА уйти. Не могла бросить ребенка здесь, чтобы вечером, вернувшись из школы, возможно, найти Катю замёрзшей. Или чтобы её снова впустили в тот ад, где били за разлитую воду.
— Слушай меня внимательно, — сказала Лена, опускаясь на корточки и глядя Кате прямо в глаза. — Ты хочешь домой?
Катя затрясла головой, заморгала, сдерживая слёзы.
— Тогда делай, что я скажу. Сиди тут тихо, как мышка, а я сейчас вернусь.
Лена не пошла в школу. Она вернулась в квартиру. Родители уже уехали на работу, тишина была оглушительной. Она действовала быстро. Залезла на антресоли в прихожей, где мама хранила вещи «на дачу» или «для бедных». Там было её старое розовое пальто на синтепоне, варежки, шапка и сапожки. Всё это было мало, но мама почему-то не выбросила. «Пригодится», — говорила она. Вот и пригодилось.
Лена набила свой школьный рюкзак едой. Яблоко, бутылка воды, пачка печенья. И забрала содержимое своей керамической свинки-копилки — около тысячи рублей. Потом, замирая у двери, прислушалась. В подъезде было тихо. Она выскользнула, спустилась на этаж ниже.
— Вставай, быстро.
Она помогла окоченевшей Кате надеть пальто. Оно было великовато, но это было не важно. Сапоги тоже болтались, но Лена натянула на тонкие ножки две пары своих старых носков. Шапку, варежки.
— Куда мы? — прошептала Катя, глаза её были полны страха и слабой надежды.
— К моей тёте. Она добрая. Она тебя накормит, обогреет и никогда не выгонит. Но ты должна молчать и держаться за меня. Поняла?
Катя кивнула.
Дорога до вокзала была очень напряженной. Лена оглядывалась на каждый шорох, боялась увидеть знакомого, соседа,родителей, или, не дай Бог, Виктора Горелова. В электричке она усадила Катю у окна, купила в ларьке два горячих пирожка с картошкой.
— Ешь медленно, — сказала она, но Катя не слушала. Девочка жадно запихивала в рот пирожок, картошка сыпалась на пальто. Поев, она почти сразу обмякла и задремала, привалившись к Лене, как доверчивый щенок. Её дыхание было хрипловатым.
Тётя Ира, мамина сестра, жила одна в деревне Подгорное, в сорока минутах от города на электричке. Она работала фельдшером на местном ФАПе и слыла человеком строгим, но справедливым. У неё не было своей семьи.
Когда она открыла дверь своего уютного дома и увидела на пороге Лену с незнакомой девочкой-оборвышем в явно чужом пальто, её брови поползли вверх.
— Лена? Что случилось? Ты почему не в школе? — Её взгляд переключился на Катю. — И это кто?
— Тёть Ир, впусти, пожалуйста, — голос Лены сорвался. Всё напряжение последних часов накрыло её с головой. — Мы… мы замёрзли.
Тётя Ира молча отступила, впуская девочек в тепло. Запах свежего хлеба и травяного чая ударил в нос. Катя нерешительно замерла на коврике.
— Ботиночки снимай, — автоматически сказала тётя Ира. Потом увидела огромные сапоги на тонких ногах и смягчилась. — Ладно, иди так. Прямо в ванную. Надо согреться.
Она была человеком действия. Не стала выпытывать подробности, пока не отогрела детей. Затопила баньку в пристройке, накормила их горячим куриным бульоном. Только когда Катя, вымытая, в чистом, пахнущем полевым разнотравьем халатике, заснула прямо за столом, положив голову на руки, тётя посмотрела на Лену.
— Теперь рассказывай. Всё. И не ври.
Лена рассказала. Про лестницу, про вечные синяки Кати, про ночные крики, про то, что девочку выгнали на ночь. Про родительские страхи и про своё отчаяние.
— И ты решила её просто… похитить и привезти ко мне? — Голос тёти Иры был ровным, но в нём звенела сталь.
— Я не знала, куда ещё! — вспыхнула Лена. — Вызвать полицию? Они бы её вернули им! А потом ей бы вдвое больше досталось! Я не могла оставить её там! Она бы умерла!
— Ты подвергла опасности и её, и себя! — тётя Ира ударила ладонью по столу, но тут же понизила голос, глядя на спящую Катю. — Тебя могли поймать, ты могла потеряться, на вас могли наткнуться какие-нибудь уроды! Ты думала об этом?
— Думала! — выдохнула Лена, и слёзы покатились сами. — Но я больше думала о том, что если я уйду, то сегодня или завтра она просто исчезнет, и всем будет всё равно!…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >