Жила у нас в Заречье Тамара. Тамара Ивановна, если по-правильному, да только никто ее так не звал. Работала она в нашей сельской библиотеке. Женщина тихая, незаметная, словно тень от березки в полдень. Годочков ей было уже за сорок, а она всё одна да одна. Вроде и собой не дурна — глаза большие, серые, коса, хоть и с проседью, а толщиной с руку, но вот как-то не сложилось.
Бывало, зайдет ко мне в медпункт давление померить, сядет на краешек стула, руки на коленях сложит, а сама — как натянутая струна.
— Что, — спрашиваю, — Тамара, сердце шалит?
— Да нет, Валентина Семёновна, — отвечает тихо, а сама в пол смотрит. — Просто устала немного. Книг новых привезли, разбирала…
А я ведь вижу: не от книг она устала, а от пустоты в доме. У других дети, внуки, мужья хоть и пьющие порой, да свои, а у неё — только кот Васька да герань на окнах. И такая тоска в её глазах плескалась, такая безнадега тихая, что мне самой выть хотелось.
И вот, знаете, как бывает: живешь-живешь, думаешь, что всё уже, черновик исписан, а жизнь возьмет да и откроет новую страницу.
Появился у нас в селе Николай. Мужик крепкий, немногословный, лет пятидесяти. Купил он дом на краю села, развалюху почти. Сам он был приезжий, откуда-то с северов, говорил мало, всё больше делал. Руки у него, я вам скажу, золотые были. За месяц он эту развалюху так подлатал, что дом словно помолодел: наличники резные приладил, крыльцо новое срубил, забор поправил.
Мы, деревенские, народ любопытный, что греха таить. Всем же интересно: кто такой, зачем приехал, есть ли семья? А он молчун. В магазин придет, хлеба возьмет, «спасибо-пожалуйста» — и был таков.
И вот стали замечать бабы наши, что Николай этот всё чаще в библиотеку заглядывает. То книгу возьмет про садоводство, то просто журнал какой полистать. А потом, глядишь, — у Тамары калитка, что пять лет на одной петле висела, вдруг ровненько встала, не скрипит. Потом крыша на её дровянике, что текла каждую осень, новым шифером заблестела.
Никто и не видел, когда они сговорились. Просто однажды иду я мимо Тамариного дома вечером, а в окнах свет горит такой теплый, уютный. И вижу силуэты за занавеской: двое их там. Сидят за столом, чаевничают. И такая от этого окошка благодать исходила, что я даже шаг замедлила, перекрестила их мысленно: «Дай Бог, — думаю, — дай Бог».
Тамара расцвела. Вот правда говорят: Любовь женщину красит лучше любой косметики. Она не то чтобы наряжаться стала, нет. Просто спина выпрямилась, в глазах искорки заплясали, улыбка такая появилась… потаенная, будто она секрет знает, который никому не доступен. Придет ко мне за витаминами, а сама светится вся, будто лампочку внутри проглотила.
— Ну что, — говорю, — Тамара, как давление?
— Хоть в космос, Валентина Семёновна! — смеется. — И сон наладился, и голова не болит.
Я только головой киваю, улыбаюсь. Лекарство-то известное, в аптеке не купишь — забота мужская да ласка.
Жили они тихо. Николай к ней перебрался, дом свой продавать не стал, мастерскую там устроил. Ходили они под ручку, степенно так, не спеша. В огороде вместе копошились. Он ей — ведра тяжелые носит, она ему — квас холодный выносит, полотенцем лицо утирает.
Смотреть на них было — одно умиление. Казалось бы, живите да радуйтесь, но ведь деревня есть деревня. У нас же как: если кто счастлив, так надо это дело обсудить, разобрать по косточкам, да еще и советов надавать.
Была у нас активистка одна, Галина Петровна. Женщина громкая, боевая, везде свой нос сующая. Она заведовала клубом и считала, что без её участия в селе и курица яйцо не снесет.
Прибегает как-то Галина ко мне в медпункт. Щёки красные, глаза горят, платок набок сбился.
— Семёновна! — кричит с порога. — Ты слыхала? Тамарка-то наша, тихоня, замуж выходит!
— Слыхала, — говорю спокойно, перебирая карточки пациентов. — И что с того? Дело житейское, хорошее.
— Как «что с того»?! — Галина аж руками всплеснула. — Надо же свадьбу играть! Юбилей у неё скоро, пятьдесят лет, вот и совместим! Я уже сценарий набросала: баяниста из района позовем, столы на улице накроем, всю деревню соберем! Пусть знают наших! А то что они как сычи сидят, прячутся?
Смотрю я на неё и думаю: вот ведь энергия у человека, да не в то русло.
— Галя, — говорю ей мягко, — а ты их самих-то спросила? Может, им не надо баяниста? Может, они тишины хотят?
— Ой, да брось ты, Семёновна! — отмахнулась она. — Какая тишина? Свадьба — это событие! Это ж раз в жизни! Я ей устрою праздник, век помнить будет! Она ж стеснительная, сама не решится, а я помогу. По-соседски!
И завертелось. Галина развила бурную деятельность. Пошла по селу деньги на подарок собирать, автолавке заказала ящик шампанского, с клубом начала песни репетировать.
Тамара сначала и не знала ничего. А когда узнала…
Пришла она ко мне через пару дней. На лице — ни кровинки. Руки дрожат, теребит край кофты, губы кусает.
— Валентина Семёновна, — шепчет, а у самой слезы в глазах стоят. — Дайте мне чего-нибудь… от сердца. Колотится так, что дышать не могу.
Я её усадила, воды накапала с пустырником.
— Рассказывай, — говорю, — что стряслось? Николай обидел?
— Нет! — воскликнула она, даже испугалась. — Что вы! Коля… он самый лучший. Только вот… Галина Петровна приходила. Говорит, свадьбу всем селом играть будем. С гармошкой, с частушками, с конкурсами какими-то срамными… А Коля, он же человек закрытый, он шума не выносит. Он как узнал, так почернел весь, в мастерскую ушел и молчит. Я боюсь, Семёновна. Боюсь, что сбежит он от этого балагана. Мы ведь просто жить хотели, тихонечко… Зачем нам это всё?
…ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >