Проснулась среди ночи от тишины. Луна светила в окно, на полу лежала серебристая дорожка. И вдруг мысль, ясная и острая, пронзила её: «А что я тут делаю? У чужих людей! Меня же, может, ищут! А отец… Он же сказал — домой не пущу! Но это он сгоряча, а мать-то как? Мать, поди, с ума сходит!»
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Страх за мать, за то, что будет завтра, навалился такой тяжестью, что дышать стало нечем. Она села на кровати, прислушалась. В доме тихо. Только где-то за стеной мерно посапывала Агафья.
И тут решение созрело мгновенно, как озарение. Бежать, пока не поздно. Пока не свершилось то, после чего дороги назад не будет. Найду дорогу, не дура, по звёздам, по следу… К утру, может, и доберусь.
Она тихо, босиком, соскользнула с кровати, нашарила свою одежду, обулась. Окно в комнате было небольшое, но открывалось легко. Огородом, задами, только бы не на шум…
Вылезла в окно, пригнулась, побежала через грядки к плетню. Сердце колотилось, как бешеное, холодный пот выступил на спине. Перелезла через плетень, упала в сугроб по ту сторону, замерла, прислушиваясь. Собаки залаяли где-то далеко, но здесь, у дома, было тихо.
И она побежала. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого страшного, чужого места. Луна светила, дорога была видна, но она не по дороге пошла, а напрямик, полями, чтобы не наткнуться на случайных людей.
Всю ночь она шла и бежала, падала, поднималась, снова шла. Валенки промокли, подол задубел на морозе, но страх гнал её вперёд. К утру, когда начало светать, она узнала места. Ещё немного — и вон она, околица Глубокого.
Вошла в село на рассвете. Шатаясь от усталости, с почерневшим от холода и слёз лицом, с растрёпанными волосами, выбившимися из-под платка. У колодца бабы уже были, гомонили, но, увидев её, замолкли и уставились, как на привидение. А она прошла мимо, не глядя, и побрела к родному дому.
Поднялась на крыльцо, толкнула дверь — заперто. Застучала кулаком.
— Мама! Тятя! Откройте!
За дверью послышался шорох, потом тяжёлые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял отец. Лицо серое, под глазами мешки, как будто он и не ложился.
— Явилась, — сказал он так, что у Настасьи подкосились ноги. — Где была?
— Тятя, — она упала на колени прямо на крыльце. — Тятя, прости! Меня украли! Силой увезли! Я ночью убежала, всю ночь шла пешком! Тятя, пусти!
Епифан смотрел на неё сверху вниз, и глаза у него были страшные, пустые, как у покойника.
— Украли, — повторил он. — Значит, была у мужика всю ночь. А теперь пришла. А люди что скажут? — он кивнул в сторону улицы, где уже собирались любопытные соседи, вытягивали шеи. — Видели все? Видели, как ты с тем прохожим за избу ходила. Видели, как он тебя увёз. А теперь ты пришла, ободранная. Честь твоя, дочка, где? Нету её. Утоптали.
— Тятя, клянусь Богом, ничего не было! — закричала Настасья, протягивая к нему руки. — Он меня не тронул! Спал на сеновале! Я честная, проверь!
— Честная! — сплюнул Епифан. — А кто проверит? Бабку-повитуху звать, чтобы по всему селу слава пошла? Чтобы все пальцем тыкали: вон, Епифанова дочку смотрели, цела ли? Хватит позора. Уходи. Нет тебе места в моём доме.
— Тятя! — зашлась она в крике, пытаясь ухватить его за ноги. — Маму позови! Мама-а!
Из-за спины отца выглянула Фёкла, зареванная, трясущаяся, но Епифан отшвырнул её назад, в сени.
— Не смей, сказал! — рявкнул он на жену. — Дверь запри! Никого!
И захлопнул дверь перед носом Настасьи. В сенях загремел засов.
Настасья осталась на коленях на крыльце, а за спиной уже слышался злорадный шёпот соседок. Они не прятались, стояли кучкой, глазели и перешёптывались, прикрывая рты платками. Никто не подошёл, не утешил.
— Вон пошла от мово дома! — крикнул Епифан из-за двери. — Чтоб духу твоего здесь не было!
Настасья поднялась с колен, её шатало. Слёз уже не было, только одна мысль: «Куда теперь?». И в этот момент, когда отчаяние достигло дна, когда, казалось, хуже уже некуда, она услышала за спиной звон бубенцов.
Обернулась. От околицы, по главной улице, к её дому лихо подкатывала тройка. Те самые сани, те самые кони. В санях сидел Михей, рядом с ним Агафья, а на облучке плечистый старик с окладистой бородой, в богатой шубе.
Сани остановись прямо напротив дома Епифана, напротив остолбеневшей Настасьи. Михей спрыгнул на землю, подошёл к ней, глянул на её лицо, на одежду, на руки.
— Убежала, значит, — сказал он тихо. — А я думал, умней будешь. Ну да ладно. Не замёрзла? — и, не дожидаясь ответа, снял с себя тулуп, накинул ей на плечи.
Из саней выбралась Агафья и тот самый старик. Агафья подошла к Настасье.
— Глупая ты, девка. Ну куда ты в ночь-то? Мы ж не звери. Погоди, сейчас всё образуется.
А старик тем временем уже стучал в дверь кулаком.
— Эй, хозяева! Отворяй, сваты приехали! Честь по чести! Или не рады гостям?
В доме зашевелились. Засов лязгнул, дверь приоткрылась, и на пороге снова появился Епифан. Увидел сани, богатую упряжь, старика в шубе, Михея, и лицо его дёрнулось.
— Вы кто такие? — спросил он, но уже не так уверенно.
— Я — Савватий Забродин, — степенно поклонился старик. — Купец, пасечник. А это сын мой, Михей. А это, стало быть, жена его, сноха наша, Настасья. А ты, как я погляжу, сват мой будущий, Епифан? Принимай сватов, как положено. Или не по-людски встречать будешь?
Епифан побагровел, сжал кулаки.
— Какая она тебе сноха? — прохрипел он. — Ночью девку увёз, как вор! А теперь свататься? Да я её… Да я вас…
— Ты нас не пужай, — спокойно перебил его Савватий, проходя в калитку, прямо на Епифана. — Девка цела, никто её пальцем не тронул. Сын мой, конечно, дурак, горячка, но не зверь. У нас в дому была, пока не сбежала. А сбежала, потому что дура молодая, испугалась. Так что, позора на ней нет. Хочешь — бабок зови, пусть смотрят. А не хочешь — на слово поверь. Мы люди честные, приехали свататься. С миром приехали. Добром просим руки твоей дочери для сына моего.
Епифан стоял, как громом поражённый. Он переводил взгляд с Настасьи, закутанной в тулуп, на Михея, на Агафью, на старого Забродина. А из-за плетня уже все соседи повылазили, глазели, рты раззявив.
— А люди что скажут? — вырвалось у него, но уже без прежней злобы, скорее растерянно.
— Люди, — усмехнулся Савватий, оглядывая толпу. — А людям, Епифан, языки попридерживать надо. Кто поперёк слова скажет — с меня спросит. — И глянул он на соседей так, что те сразу в щели попрятались, как тараканы. — Свадьбу сыграем, и все дела. Ну так что, хозяин? Звать будешь али на морозе держать?
Епифан долго молчал, смотрел в землю. Потом поднял глаза на Настасью.
— Хочешь за него? — спросил хрипло.
Настасья взглянула на Михея. Тот стоял рядом, смотрел на неё всё тем же тяжёлым, но теперь уже не пугающим взглядом. И губы его тронула лёгкая улыбка.
— Хочу, тятя, — сказала она тихо, но твёрдо.
Епифан махнул рукой, повернулся и пошёл в дом. У порога остановился, бросил через плечо:
— Заходите, раз приехали. Самовар ставь, мать.
Свадьбу сыграли на славу. Гуляли два дня, всем селом. Михей с Настасьей обвенчались в местной церквушке. Епифан сначала ходил мрачнее тучи, но Савватий Забродин умел разговорить кого угодно. После третьей чарки они уже сидели рядом, обсуждали цены на мёд и качество валенок, и Епифан даже похлопал Михея по плечу, признавая в нём мужика.
Фёкла плакала, но уже от счастья, обнимала Настасью и всё повторяла: «Доченька, как же ты там, на новом-то месте?». А Настасья и сама ещё не верила до конца, что всё так обернулось.
Увез её Михей после свадьбы обратно в Сосновку, но уже как законный муж. И жизнь там потекла…
Дом большой, крепкий, хозяйство ладное. Свёкор, Савватий, мужик суровый, но справедливый, к работе приучал, но без надрыва. Свекровь, Агафья, оказалась бабой мудрой, научила Настасью и мёд откачивать, и валенки валять, и по дому управляться по-ихнему, по-зажиточному.
А Михей… С ним сначала нелегко было. Молчаливый, жёсткий, слова лишнего не скажет. Но Настасья быстро поняла: за этой суровостью — столько заботы, сколько она отродясь не видывала. Он на неё смотрел — и всё видел, всё понимал без слов. Чуть что не так — он уже тут как тут, уже поправил, все решил.
Как-то через месяц, вечером, сидели они на крыльце. Тихо, звёзды, пахнет медовым взваром из открытой двери. Настасья прижалась к его плечу, молчит. А он вдруг заговорил:
— Ты не думай, я не всегда такой бугай бессловесный. Просто… не умею я по-другому. Как увидел тебя тогда — будто обухом по голове. Думаю, всё, пропал. Или моя ты будешь, или мне и не жить. Потому и украл. Не серчай уж.
Она вздохнула, погладила его по руке.
— А я сперва боялась. Думала, варнак какой, убьёт ночью или в город продаст.
Он усмехнулся в темноте:
— Глупая. Таких, как ты, не продают. Таких берегут. И я буду беречь. Ты только не бегай больше, ладно?
Она засмеялась, толкнула его в бок. И так легко стало на душе, так спокойно, как никогда в отчем доме не было.
***
Годы летели. Родились у них дети — один за другим. Сначала два парня, крепкие, в отца, потом девчонка, чернявая и голубоглазая, в мать. Дом Забродиных стоял полной чашей. Пасека разрасталась, валенки их на ярмарках первыми разбирали. Свёкор с свекровью души в Настасье не чаяли, особенно после того, как она им двух внуков родила. Епифан, отец, сначала всё нос воротил, гордость мучила, но потом, когда первый внук родился, приехал, привёз гостинцев, повинился.
— Ты уж прости меня, Настасья, — сказал, отводя глаза. — Стар я и дурен. Честь свою берёг, а про тебя забыл. Прости, дочка.
Она обняла его, заплакала. Что там помнить? Всё быльём поросло.
А Михей всё так же был немногословен, но Настасья научилась читать его мысли по глазам. Любила она его до умопомрачения, до дрожи в коленях, хотя и виду не показывала, стеснялась. А он, бывало, подойдёт сзади, обнимет и шепнёт:
— Моя. Воровка ты моя.
— Это почему это я воровка? — удивлялась она.
— А потому что сердце моё украла. Ещё тогда, у берёзы. И унесла. А я за ним и пошёл, за сердцем своим. Вот и украл тебя обратно. Так что мы квиты.
***
Прошло много лет. Дети выросли, разъехались. Свёкор с свекровью померли, схоронили их с почестями. Михей поседел, осунулся, но глаза всё те же — светлые, холодные снаружи, но тёплые для неё одной. Жили они душа в душу, ни разу не поругались по-настоящему. Бывало, покричат друг на друга, но без злобы, так, для порядку.
А потом Михей занемог. Простыл где-то на пасеке, слег. И таял на глазах, как свечка. Врача привозили из города, тот только руками разводил: возраст, говорит, сердце. Настасья от постели его не отходила, ночи напролёт сидела, руку его не отпускала.
В одну из таких ночей он открыл глаза, глянул на неё, и улыбнулся — редкость для него.
— Настасья, — прошептал. — Ты это… не убивайся. Я своё отжил. И с тобой отжил хорошо. Лучше, чем заслужил.
— Молчи, — она плакала, гладила его по лицу. — Ты у меня самый лучший. И ничего ты не заслужил, кроме добра.
— Заслужил, — покачал он головой. — Я ведь тебя украл. Насильно увез. Ты прости меня за это.
— Дурак ты старый, — сквозь слёзы улыбнулась она. — Да я ж тебя за это всю жизнь и любила. И ни разу не пожалела. Ни разу.
Он вздохнул глубоко, закрыл глаза. И больше не открыл.
***
Настасья пережила мужа на пять лет. Жила одна в том большом доме, дети приезжали, внуков привозили. Она встречала их пирогами, медом, лаской, а как уезжали — садилась у окна, доставала старую фотографию, где они с Михеем молодые, смотрят серьёзно в объектив. И разговаривала с ним.
— Скучаю, Михей, — шептала. — Ты там как? Ждёшь меня? Я скоро. Ты только жди. Мы ж с тобой навек повязаны. Ты меня украл — значит, я твоя навеки.
Умерла она тихо, во сне. Нашли её утром, с той самой фотографией в руках, прижатой к груди. И лицо у неё было спокойное, светлое.
В деревне потом долго рассказывали эту историю. И все девки, которым парни нравились, тайком завидовали Настасье. Потому что не каждая, ох, не каждая дождётся, чтобы её украли на всю жизнь. Чтобы не просто увели, а унесли на руках через всю жизнь, через все невзгоды, и держали у самого сердца.
А мужики, слушая эту историю, только крякали и чесали затылки. Потому что понимали: любовь любовью, а поступок поступком. Иной раз, чтобы счастье своё найти, надо и рискнуть, как Михей. Украсть. А потом уже всю жизнь доказывать, что украл не зря.
Автор Ирина Ас.