В деревне Глубокое всё случилось на Масленицу. Гуляния тогда только зачинались, народ ещё подтягивался, но гармонист Федька Косой уже наяривал бодро.
Девки вырядились кто в ленты, кто в бусы, а Настасья, младшая дочь Епифана Веретенникова, стояла у плетня и щурилась на солнце. Чёрные волосы её, тяжёлые и густые, были убраны под платок, но пара непослушных прядей выбилась и лезла в глаза, а глаза те, ясные, как небо, так и стреляли по сторонам.
Мужики на неё заглядывались, конечно, но больше украдкой. Строг был Епифан, ох, строг. У него в доме не то что гульба — лишний смех за трапезой считался баловством. Восьмерых детей поднял, всех в страхе Божьем и родительском кулаке держал. Настасье уже девятнадцатый год шёл, а она и на гулянки-то ходила редко, больше по дому: то корова, то стряпня. Мать, Фёкла, тихая, забитая баба, только вздыхала, когда Епифан ворчал: «Нечего ей по улицам шляться, там только порчу нагуляешь. Сиди, Настасья, дело делай».
Но в этот раз отпустил. Сам, может, устал от её тоскливых взглядов в окно, а может, Фёкла словечко вставила робкое. Только велел строго: «До темна чтоб была. И ни-ни мне!».
Вот она и стояла, Настасья.
А парни — они ж как бараны: кто смелей, тот и бодает. Подошёл было Петька, сын кузнеца, парень видный, но глуповатый, как валенок. Принёс ей леденец мятный, в бумажке. Настасья взяла, улыбнулась вежливо.
И тут он появился.
Никто его раньше не видал. Чужой. Остановил тройку у крайней избы, коней отдал мальчишке подержать, а сам пошёл к гулянью неторопливо, вразвалочку. Высокий, плечи — косая сажень, волос русый, а глаза светлые, холодные, как первые заморозки. Одёт богато: кафтан добротный, сапоги хромовые. Идёт, ни на кого не смотрит, а все расступаются. Чувствуется в нём сила пришлая, от которой не знаешь, чего и ждать.
Звали его Михей. По фамилии, как потом узнали, Забродин. А по повадкам — чисто атаман. Остановился в сторонке, прислонился плечом к берёзе, достал кисет, закурил. И смотрит. В упор смотрит, не мигая.
Настасья спиной почувствовала этот взгляд. Обернулась — встретились глазами. У неё аж дух перехватило. Стоит, как кролик перед удавом, а отвести взгляда не может. Он смотрит долго, тяжело, будто раздевает глазами, а в глазах тех — ни улыбки, ничего, только холод и что-то такое, от чего у Настасьи коленки задрожали. Она первая и отвела взгляд, щеками вспыхнула, как маков цвет. Отошла быстренько к девкам, в кучу, там вроде безопасней.
А Михей докурил, сплюнул и пошёл прямо к ней. Подошёл, снял шапку, поклонился.
— Здравствуй, красавица, — голос низкий, спокойный. — Погулять вышла?
Настасья молчит, комкает в руках платок. Девки вокруг захихикали, зашептались.
— Иди ты, — буркнула она, не глядя. — Чужой ты, неча приставать.
— А я, может, хочу пристать, — усмехнулся он. — Взгляни на меня. Не бойся.
Она подняла глаза, и снова этот холодок по спине. Но в том холодке было что-то манящее, опасное, как омут.
— Чего тебе? — спросила тихо.
— Тебя, — просто ответил он. — Пойдём, пройдёмся, поговорим.
— Да ну тебя! — испугалась она, отшатнулась. — Не пойду я никуда. Тятя заругает.
— А тятя твой дюже строг? — Михей глаз прищурил. — Плетью, что ль, учит?
— Не твоё дело! — огрызнулась Настасья, а сама пятится.
Он шагнул следом, взял её за локоть. Пальцы у него, как железные.
— Ты это, парень, полегче, — подскочил Петька, храбрости набравшись. — Девка не хочет, стало быть, отваливай. Или по-русски не понимаешь?
Михей медленно повернул голову, глянул на Петьку. Тот сразу сдулся. Взгляд у Михея был такой, что Петька попятился и растворился в толпе, будто его и не было. Никто больше не сунулся.
А Михей наклонился к Настасье и шепнул на ухо:
— Не дергайся, я не обижу. На пару слов отойдём за плетень, и я уйду. Честное слово.
Ну, дура девка. Пошла. Отошли они за крайнюю избу, где улочка в поле упиралась. Там сани стояли запряжённые, добрые кони, ухоженные.
— Ну, говори, — выдохнула она. — Чего хотел?
Михей поглядел на неё, и вдруг лицо его смягчилось.
— Полюбилась ты мне, — сказал просто. — Как увидел — всё. Моя будешь.
Настасья фыркнула, хоть сердце ёкнуло.
— Чудной ты. У так не делается. У нас сватов засылают, ежели что.
— А я и зашлю, — усмехнулся он. — Только сперва увезу. Поехали со мной. Хочешь?
— Да ты с ума сошёл! — Настасья отшатнулась, но он держал локоть крепко. — Отпусти! Кричать буду!
— Кричи, — сказал он. — Я ж вижу, ты сама хочешь.
И тут, откуда ни возьмись, с другой стороны избы вывернул Епифан. Видать, пошёл проверить, как там дочка, а может, кто из мальчишек сбегал, донёс. Шёл он быстро, сжав кулаки, лицо красное, злое.
— Настасья! — рявкнул он так, что воробьи с крыши посыпались. — А ну, домой! А ты, прохожий молодец, рукам волю не давай, пока цел!
Михей даже не обернулся на крик. Только усмехнулся уголком губ. Посмотрел на Настасью, потом на сани, потом опять на неё.
— Прощай, красавица, — сказал тихо. — В другой раз свидимся.
И так он это сказал, что у Настасьи кровь от лица отхлынула. Разжал он пальцы, она кинулась к отцу, а Михей не спеша сел в сани, тронул вожжи, и кони понесли. Только снежная пыль из-под полозьев.
Епифан схватил дочь за ухо и потащил домой, на ходу причитая и ругаясь последними словами. А Настасья шла, и в голове у неё звенело: «В другой раз свидимся». И от этого звона было страшно и сладко одновременно.
***
Дома Епифан бушевал. Крику было на всю округу.
— Ты что ж это удумала! — орал он, расхаживая по горнице. — С первым встречным на людях стоять?! Да я тебя!.. — он замахнулся, но Фёкла кинулась, повисла на руке.
— Епифан, побойся Бога! — заголосила она. — Не тронь девку! Она ж ничего такого!
— Ничего такого?! — он отшвырнул жену, та ударилась спиной о печь, охнула. — Вся деревня видела, как она с чужим мужиком за сараями шушукалась! Кто её замуж возьмёт, а?
Настасья стояла ни жива ни мертва, сжавшись в комок у двери.
— Я не виновата, тятя! — прошептала она. — Он сам подошёл. Я хотела уйти, а он держал…
— Держал! — передразнил Епифан. — Я всё видел, как ты на него зенки пялила! Блудливая кошка!
Он схватил со стула ремень и шагнул к дочери. Фёкла снова завизжала, повисла на муже сзади.
— Убьёшь ведь, ирод!
— А и убью, чтоб позора не знать!
Визг, крик, плач. Настасья упала на колени, закрыла голову руками. Но удара не последовало. Епифан отшвырнул жену, плюнул на пол, бросил ремень.
— Убирайся с глаз моих, — выдохнул он тяжело. — В чулан иди. Чтоб до утра я тебя не видел.
Настасья, шатаясь, выскочила в сени, забилась в чулан, где стояли кадки с соленьями и висели старые тулупы. Там, в темноте, она прижалась к стене и разрыдалась. Не столько от страха, сколько от обиды и непонятной тоски. А перед глазами всё стояли те светлые глаза — холодные, чужие, но такие властные.
В чулане она просидела до темноты. Слышала, как мать плакала за стеной, как отец гремел посудой. Потом всё стихло. Настасья уже задремала, сидя на куче мешков, как вдруг снаружи, у окошка, что выходило в огород, кто-то царапнул.
Она вздрогнула, прислушалась. Снова царапанье, потом тихий стук.
— Настасья, — голос тихий, но от него мурашки по коже. — Открой.
У неё сердце ухнуло в пятки. Он. Откуда? Как нашёл?
— Уходи! — зашептала она в ответ, прижимаясь к стене. — Тятя убьёт!
— Не убьёт, не дам. Открывай, кому сказал.
И столько было в этом шепоте уверенности, что руки сами, против воли, потянулись к задвижке. Окно было небольшое, но он, видать, заранее приметил, рассчитал. Просунул руку, схватил её за запястье.
— Идём. Молчи.
— Да как же… — пискнула она, но он уже тянул её, сильная рука, и она, как соломинка, выскользнула в окошко, прямо к нему в объятия. На нём тот же кафтан, пахнет табаком и лошадьми, а от него самого жаром пышет.
— Ты что ж делаешь-то, ирод! — она забилась, но он зажал рот ладонью.
— Цыц. Сани за углом. Поехали, женой моей будешь.
И потащил. А она? Она и не сопротивлялась почти. Только ноги заплетались, когда он почти нёс её через огород к плетню, за которым темнели лошади. Посадил в сани, укутал тулупом, сам рядом сел, гикнул — и понеслись.
Ветки хлестали по лицу, луна выскакивала из-за туч и снова пряталась, снег летел из-под копыт. Настасья вцепилась в край саней, зуб на зуб не попадает — то ли от холода, то ли от страху.
— Куда? — выдохнула она.
— Ко мне, в Сосновку. Дом у меня, хозяйство. Жить будем.
— А тятя? — она всхлипнула. — Убьёт ведь меня тятя! Опозорила я их!
— Никто тебя пальцем не тронет, — жёстко сказал Михей. — Я сказал. Забудь про Глубокое. Теперь ты моя. А с тятькой твоим я сам поговорю, как обвенчаемся.
— Да какое венчание! — она чуть не зарыдала. — Ты кто мне? Ты меня украл! Я ж тебя не знаю!
— Узнаешь, — усмехнулся он, и в усмешке той не было зла, была только уверенная сила. — Я Михей Забродин. Отец у меня плотницким делом занимался, потом лавку открыли, теперь у нас своя пасека, валенки катаем, на ярмарку возим. Не бедствуем. А ты мне по сердцу пришлась. Как увидел — сразу понял: или моя, или ничья. Потому и украл. Прости, ежели грубо. По-другому не умею.
Настасья замолчала. Слёзы на морозе застывали на щеках, но внутри, под тулупом, начинало разливаться странное тепло. Боязно, конечно, до смерти, а ещё стыдно. Но где-то глубоко, в самой потайной глубине, копошилось что-то другое. То, от чего сердце замирало не от ужаса, а от предчувствия чего-то большого, настоящего.
***
Ехали долго. Настасья то задрёмывала, привалившись к плечу Михея, то просыпалась от толчков. Наконец въехали в село, побольше Глубокого, с крепкими домами. Остановились у высокого крыльца с резными наличниками. На крыльцо вышла женщина — небольшого росточку, ладная, одетая чисто, в платке, с глазами такими же светлыми и холодными, как у Михея.
— Мать, принимай, — сказал он, ссаживая Настасью с саней. — Это Настя. Жена моя теперь.
Мать — Агафьей её звали — всплеснула руками, но без крика. Глянула на Настасью острым взглядом, с ног до головы окинула.
— Ну, проходи, коли так, — сказала тихо. — Вижу, не по своей воле, да уж ладно. Сын у меня упрямый, коли что вбил в голову — не вышибешь. Пойдём в избу, чай, замёрзла.
В доме было тепло, светло, чисто. Пахло пирогами и мёдом. Настасью усадили за стол, Агафья сунула ей в руки кружку горячего чаю. А Михей сел напротив, смотрел, как она пьет, и молчал. От этого взгляда Настасье было не по себе, кружка дрожала в руке.
— Пей, не бойся, — сказала Агафья, присаживаясь рядом. — Рассказывай, откуда сама-то? Чьих будешь?
Настасья, запинаясь, рассказала про Глубокое, про отца, про мать, про то, как вышло. Агафья слушала, кивала, а потом вздохнула:
— Ох, Михей, Михей, не по-людски ты это. Напугал девку до смерти. Мог бы завтра с утра сватов заслать, честь по чести. Что ж ты как варнак какой?
— А если б отец её отказал? — Михей нахмурился. — Если б он меня за порог? Я ж чужой там. А так — дело сделано, назад дороги нет. Завтра поедем, поклонимся. Примут — хорошо, не примут — она всё равно моя.
— Дурак ты, — покачала головой Агафья, но без злобы. — Ладно, девка, иди вон в ту комнату, отдохни. Михей, а ты где спать будешь?
— На сеновале лягу, — сказал он, вставая. — Насть, ты не бойся. Я тебя не трону до поры. Всё по честному будет, как положено. Венчаться поедем, как только… ну, как всё уладим.
Настасья сидела, смотрела на него, и не верилось ей. Украл, привёз, а сам на сеновал? Чудной. Совсем чудной. Но от этого чудачества на душе стало немного легче.
В комнате, куда её проводила Агафья, было чисто, на кровати лежала перина. Агафья прикрыла дверь, оставила одну. Настасья прилегла, уставилась в потолок. Мысли метались: как там мать? Что отец сейчас делает? Хватился ли? А если ищет? Но усталость взяла своё, и она провалилась в сон без сновидений…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >