Вера Калинкина узнала о своей беременности тринадцатого марта, в четверг, когда за окнами лило так, что водосточная труба на углу девятиэтажки захлебывалась и булькала, как утопающий. Она сидела на краю ванны в квартире Артема, сжимала в пальцах пластиковую палочку с двумя отчетливыми полосками и повторяла про себя: сорок пять, сорок пять, сорок пять. Будто цифра могла вдруг измениться, если повторять ее достаточно долго.
В коридоре грохнула входная дверь, и Вера вздрогнула так, что тест выскользнул из рук и улетел за стиральную машину, в серый комок пыли. Она не стала его доставать. Поднялась, одернула домашнюю футболку и вышла в коридор, где Артем стягивал мокрые кроссовки, матерясь сквозь зубы на шнурки, которые размокли и не желали развязываться.
— Прикинь, маршрутка сломался прям на Горького, пришлось пешком переться, — он наконец справился с обувью и выпрямился, откидывая со лба мокрую челку. — Ты чего такая? Случилось чего?
Вера прислонилась плечом к дверному косяку и сказала без предисловий, потому что никогда не умела ходить вокруг да около:
— Я беременна, Тем.
Он замер и несколько секунд просто смотрел на нее, словно она произнесла что-то на иностранном языке, значение которого доходило до него с задержкой. Потом хмыкнул, почесал щетинистый подбородок и прошел мимо Веры на кухню, даже не задев ее плечом. Аккуратно так обошел, будто она вдруг стала заразной.
— Ну и шуточки у тебя, Калинкина, — бросил он через плечо, уже открывая холодильник. — Я, конечно, понимаю, что ты у нас женщина с фантазией, но такое даже для тебя перебор.
— Это не шутка, Тем, — Вера прошла за ним. — Я сделала тест. Я не шутила, когда говорила, что задержка уже почти две недели.
Артем резко захлопнул дверцу холодильника, даже не достав пива, которое явно искал, и развернулся к ней всем корпусом. Лицо у него сделалось такое, какое бывает у человека, который обнаружил, что ступенька, на которую он собирался наступить, вовсе не ступенька, а пустота. Растерянность, смешанная с раздражением.
— Погоди, Вера, какие две недели? Ты же говорила, что у тебя там уже всё, как это называется, климакс на носу, что предохраняться не надо, что ты в свои сорок пять залететь не можешь чисто физически. Я же поэтому и не парился!
— Я так думала, — она стиснула пальцами дверной косяк. — Врачи говорили, что шансов почти нет… А оно вон как вышло. Природа, видимо, решила напоследок подарочек сделать.
— Подарочек?! — Артем рассмеялся, будто подавился. — Ты серьезно сейчас, Вера? Какой, к чертям, подарочек? Мне двадцать девять лет! Я вообще не планировал детей до тридцати пяти как минимум, я тебе сто раз об этом говорил! Да и потом — ну посмотри на нас, на тебя, на меня, на то, как мы живем. Какой ребенок, о чем ты вообще думаешь?
— Я думаю, что мне уже сорок пять, — ответила Вера, и голос ее стал ниже, тверже, как всегда, когда она принимала какое-то решение и больше не собиралась от него отступать. — Второго раза может не быть. Это последний поезд, Тем, понимаешь? Последний. Я не могу его не родить. Просто не могу, и всё.
Артем стоял у окна, потирая ладонью небритую щеку, и смотрел куда-то в пространство, а Вера смотрела на его узкую спину, на сутулые плечи под растянутой футболкой и думала о том, что этот мальчик, который младше ее на шестнадцать лет, даже сейчас выглядит как подросток, которому родители только что объявили о незапланированном переезде в другой город.
— Слушай, ну есть же варианты, — заговорил он наконец, не оборачиваясь. — Срок какой?
— Семь недель.
— Ну семь недель это вообще не срок, это крошечный сгусток, там даже сердца нет. Можно же всё решить, не затягивая. Найди, где это делают нормально, без последствий, заплатим, сколько надо. У меня друган рассказывал, что его девушка делала в частной клинике, там всё быстро, даже не почувствуешь ничего. Я денег займу, отдам потом, не вопрос.
Вера почувствовала, как к горлу подступил горький ком, но заставила себя сглотнуть его и ответить спокойно, без истерики, потому что истерик Артем не переносил на дух и сразу замыкался в себе:
— Тем, я не буду этого делать. Даже не уговаривай. Я хочу этого ребенка. Я его уже люблю, понимаешь? Это мой последний шанс, и я его не упущу.
Тогда он повернулся, и Вера увидела в его глазах самую обыкновенную, почти детскую панику, как у мальчишки, который вдруг осознал, что игра зашла слишком далеко и стала реальностью. Он запустил пятерню в волосы, дернул прядь так, что стало больно, и выпалил:
— Да погоди ты, какой «хочу», какая «любовь»? Ты вообще о практической стороне вопроса подумала? Мы с тобой живем в моей квартире, которую мне мать оставила, я тут прописан. А ты кто такая вообще? Никто! Мы не расписаны, у тебя тут ни прописки, ни прав, ни имущества. Если ты родишь, я в эту кабалу не полезу, так и знай. Я тебе сразу сказал, когда съезжаться начали: мы просто встречаемся, без вот этого всего, без свадеб-венчаний, без общих обязательств. Мне это на фиг не надо, у меня своя жизнь, свои планы.
— Планы у него, — усмехнулась Вера, складывая руки на груди. — А то, что я тебя пять лет кормлю, одеваю и коммуналку оплачиваю, это в твои планы входит, значит? Когда тебя с последней работы поперли за прогулы, кто за тебя кредит гасил? Когда ты полгода на диване лежал, «себя искал», кто пахал на нас двоих?
Артем дернул подбородком, как от пощечины, но быстро оправился. Нацепил на лицо привычную небрежную усмешку, которая так нравилась двадцатилетним дурочкам в инстаграме и которую Вера сейчас почти ненавидела:
— А тебя никто не заставлял, Калинкина. Ты сама, добровольно, из большой и чистой любви. Я тебе зарплату не обещал, бумаг не подписывал. И потом, не забывай, что я младше тебя. Мне вообще-то еще жить и жить. Ты свое пожила, а я только начинаю. Какой из меня отец, Вера, ты голову-то включи, ради всего святого!
— Ах, я свое пожила? — Вера шагнула к нему, и он инстинктивно отступил на полшага, упершись спиной в подоконник. — Значит, когда тебе двадцать четыре было и ты ко мне подкатывал, «пожилая женщина» тебя не смущала? Когда я тебе квартиру снимала, пока ты со своей мамашей разругался, нормально было? Когда в Турцию летали за мой счет, ты про возраст не вспоминал?
— Тогда ребенка в планах не было! — почти выкрикнул Артем, и на скулах у него заиграли желваки. — Это другое, совсем другое! Я не для того с тобой связался, чтобы в двадцать девять стать отцом-одиночкой или, того хуже, сиделкой при возрастной роженице и младенце! Я с тобой был… ну, временно, по кайфу, легко, без напрягов. А ты, блин, детей собралась рожать! Ты сама-то подумай, как это будет выглядеть? Тебе сорок пять, мне двадцать девять. К моменту, когда пацану будет десять, тебе стукнет пятьдесят пять, ты будешь на пенсии сидеть с давлением и радикулитом, а я только-только встану на ноги! И кому этот ребенок будет нужен?
— Мне будет нужен! — отрезала Вера. — Мне! Я его сама вытяну, понял? Я двадцать лет сына одна растила после того, как мой драгоценный первый муж слинял в закат, и ничего, вырос, институт закончил, семью завел. Я справлюсь, я всегда справлялась. А ты, если не готов катись колбаской, никто тебя не держит.
— Я-то покачусь, — Артем криво ухмыльнулся, и ухмылка эта была противной, торжествующей, будто он достал из рукава козырного туза. — А ты куда покатишься, позволь спросить? Квартира моя, напомню. Я тут хозяин. Ты тут вообще на птичьих правах, прописана в другом месте, в своей бывшей квартире, где сейчас твой сыночек с женой и внуком обитают. Так что, Калинкина, давай без этих бабских истерик «я тебя не держу». Это я тебя не держу. Собирай манатки и дуй к сыну, к мамочке, куда хочешь, но здесь ты с ребенком жить не будешь. Ясно?
Вера стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и смотрела на этого мальчишку, на его красивое, гладкое еще лицо без единой морщины, на наглые светлые глаза, на пальцы с обкусанными ногтями, которые он сейчас нервно постукивал по столешнице, и приходило отрезвляющее понимание, что приходит после долгой иллюзии, когда пелена наконец спадает с глаз и видишь всё как есть, без прикрас.
— То есть ты меня сейчас выгоняешь? — спросила она, и собственный голос показался ей слишком спокойным для того, что творилось в душе. — Беременную женщину, которая тебя содержала пять лет, просто выставляешь за дверь? И совесть тебе позволяет?
— Совесть? — Артем фыркнул и полез-таки в холодильник за пивом. Открыл банку, сделал большой глоток, вытер губы. — Совесть это такое удобное изобретение, Вера, для тех, кто хочет манипулировать другими. А я человек простой, мне манипуляции не нужны. Ты взрослая девочка, сама решила рожать, вот и решай проблемы. А мне эта головная боль не уперлась. Даю тебе неделю, срок достаточный. За это время найдешь куда съехать. Всё, разговор окончен.
С этими словами он взял банку пива, демонстративно прошел мимо Веры в комнату, плюхнулся на диван и включил телевизор на полную громкость. Шло какое-то дурацкое ток-шоу, где крикливая ведущая разбирала очередную семейную драму с ДНК-тестом и пятерыми предполагаемыми отцами. Вера накинула куртку и вышла в подъезд. На лестничной клетке между четвертым и пятым этажом она села на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу и впервые за много лет дала волю слезам.
Два дня она ходила как в воду опущенная. Артем с ней почти не разговаривал, уходил утром, возвращался поздно. Иногда от него пахло женскими духами, приторными, дешевыми, а Вера делала вид, что не замечает. Она обзванивала знакомых, искала варианты жилья, но всё упиралось в деньги, которых не было. За пять лет совместной жизни с Артемом она так и не сумела ничего отложить. Все заработанное утекало, как вода сквозь пальцы, на еду, коммуналку, его кредиты, которые он брал на какие-то дурацкие онлайн-курсы и сразу бросал, на новую одежду ему же, потому что он хотел выглядеть стильно, на бесконечные такси, потому что маршрутки он презирал. Вера работала менеджером по закупкам в небольшой торговой фирме, получала не так чтобы много, но стабильно. Только стабильность эта растворялась в черной дыре их общего быта, не оставляя после себя ничего.
На третий день она позвонила сыну. Дима взял трубку не сразу. У него фонили детские крики, внук Матвей, трехлетний ураган, что-то требовал громким голосом, невестка Лера пыталась его утихомирить, и в этой какофонии голос сына звучал немного раздраженно, как всегда в последнее время, когда мать звонила:
— Мам, привет, что-то срочное? У нас тут небольшой апокалипсис, Матвей горшок перевернул, Лера орет, я сейчас немного занят.
— Дима, — Вера помедлила, подбирая слова, — мне нужна помощь. Мы с Артемом расстаемся. Мне негде жить. Можно я у вас какое-то время поживу, пока не найду что-то?
Сын смолк и слышно было, как на заднем плане Лера выкрикивает: «Матвей, положи, кому говорю, это нельзя есть, это пластилин!» А потом Дима заговорил, и голос у него был такой, какой бывает у человека, которому только что сообщили, что ему предстоит разгрузить вагон с цементом в одиночку:
— Мам, ну ты чего, серьезно? Какое «пожить»? У нас однушка! Ты же сама нам эту квартиру отдала, помнишь? Когда мы с Лерой поженились и Матвей родился, ты сказала: живите, мне не надо, я у Артема. А теперь что? Мам, нас тут трое в тридцати квадратах, мы спим втроем в одной комнате. Матвей орет по ночам, Лера на нервах… Ты куда тут поместишься?
— Дима, — Вера сглотнула, — я тебя поняла. Извини, что побеспокоила.
— Да погоди, мам, я не отказываю, — затараторил сын, явно почувствовав, что перегнул, — но нам правда некуда, ты пойми… Может, к бабушке Вере поедешь, в деревню? Дом там стоит пустой все равно…
— Бабушка Вера умерла четыре года назад, Дима, и дом уже продан, ты что, забыл? — Вера усмехнулась горько. — Ладно, проехали. Разберемся. Сына поцелуй за меня.
Она нажала отбой, не дожидаясь ответа. Деревня, дом, бабушка… Димка даже не помнил, что дом продан три года назад, чтобы погасить очередной кредит Артема. Тот самый, который он брал на «стартап», оказавшийся очередной финансовой пирамидой.
К концу недели Артем стал совсем невыносим. Он начал приводить в квартиру каких-то мутных приятелей, с которыми они до утра гоняли музыку и ржали на кухне, не обращая на Веру никакого внимания. Однажды она вернулась с работы и обнаружила в прихожей чужие женские туфли. Дешевые, лаковые, с облезшими носами, тридцать шестой размер. Артем с какой-то девицей, совсем молоденькой, лет двадцати от силы, сидели на кухне, пили вино из пакета и целовались, не стесняясь.
— О, Вера Петровна, — Артем поднял на нее мутноватые глаза и широко улыбнулся. — Знакомься, это Кристина. Кристина, это Вера Петровна, моя бывшая. Она тут пока вещи собирает, скоро съедет.
Кристина, рыжая, с длиннющими нарощенными ресницами и проколотым носом, хихикнула и помахала Вере пальчиками, на которых блестели стразы:
— Здрасьте. А вы правда в сорок пять рожать собрались? Артем рассказывал, мы ржали весь вечер. Вы героическая женщина, честное слово.
Вера ничего не ответила. Она вышла в коридор, сдернула с вешалки свою куртку и ушла. Ночь она провела у давней подруги Ирки, которая жила в том же районе с двумя котами и вечным бардаком. Ира, выслушав сбивчивый рассказ, только головой покачала и сказала:
— Ну и дура ты, Верка. Прости, конечно, но дура. Я тебе пять лет назад говорила: брось этого мальчишку, он тебе в сыновья годится. Ты не послушалась. А теперь что? Рожать собралась почти в пятьдесят от парня, который тебя на улицу выставляет? Ты вообще соображаешь, что творишь?
— Соображаю, — Вера сидела на Иркиной кухне, заваленной немытыми чашками и упаковками кошачьего корма. — Я соображаю. Но ребенка я рожу. Это мое, понимаешь? Моя плоть и кровь. Другого шанса не будет. А с жильем что-нибудь придумаю.
— Что ты придумаешь, господи? К сыну не сунешься, там места нет, у меня остаться тоже не вариант. Меня хозяйка через месяц выселяет, квартира продается, я сама на чемоданах. Без жилья, без мужа — это как в прорубь головой, Вер, ты пойми. Может, ну его, этого Артема, но ребенка-то зачем в это втягивать? Подумай еще раз, пока срок позволяет.
Вера молчала, потому что все слова Ирины были правильными, разумными, обоснованными, и оттого еще более невыносимыми. Она сама себе это говорила каждый день последнюю неделю, каждую ночь лежала без сна и прокручивала в голове все эти аргументы, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: разум против, а сердце за. И пересилить это «за» не могло ничто…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >