У Егора Савельевича в доме не открывались окна.
Не потому, что их нельзя было открыть. Окна были огромные, дорогие, сделанные на заказ, с бронзовым напылением, немецкой фурнитурой и автоматическими приводами. Стоило нажать кнопку на панели — и створка плавно уходила в сторону, впуская в зал воздух, свет и шум сада.
Но кнопки никто не нажимал.
Дом привык жить без сквозняков.
Без случайного ветра.
Без запаха мокрой земли после дождя.
Без детского крика за забором.
Без всего, что не было заранее одобрено управляющим, охраной, экономкой и самим хозяином.
Особняк стоял за городом, на старой липовой аллее, где когда-то располагалась дворянская усадьба. От прежней усадьбы остались только два каменных льва у ворот и заросший пруд, в котором летом цвела зелёная вода. Всё остальное Егор Савельевич построил заново: три этажа, зимний сад, бассейн под стеклянной крышей, библиотека, винный погреб, лифт, отдельное крыло для гостей и такая лестница в холле, что по ней хотелось не ходить, а произносить государственные речи.
Люди, впервые попадавшие в дом, обычно говорили:
— Вот это да.
И замолкали.
Потому что дальше сказать было нечего.
Дом поражал.
Но не грел.
В нём было слишком много блеска и слишком мало жизни.
Егор Савельевич жил в этом доме один.
Точнее, не совсем один. В доме постоянно находились экономка Антонина Михайловна, повар, водитель, садовник, две горничные и охрана у ворот. Но все они были людьми рабочего времени. Они входили тихо, говорили положенное, исчезали вовремя и никогда не оставляли после себя лишнего звука.
Никто не смеялся на кухне.
Никто не бегал по лестнице.
Никто не хлопал дверью.
Никто не спорил, какую передачу включить.
Никто не спрашивал ночью:
— Дед, а ты спишь?
Егор Савельевич давно привык к этой тишине.
Так он сам себе говорил.
Привык.
Человек вообще способен привыкнуть почти ко всему, если каждый день повторять себе, что другого уже не будет.
Ему было семьдесят шесть.
Он был из тех людей, про которых газеты писали: «крупный предприниматель», «меценат», «влиятельный промышленник», «человек эпохи». Сам он к этим словам относился с раздражением. Влиятельным он был лет двадцать назад. Потом продал большую часть активов, оставил себе только строительный холдинг, несколько складских комплексов и привычку просыпаться в шесть утра, хотя никуда уже не надо было ехать.
Семья у него тоже была.
Где-то.
Сын жил в Швейцарии и звонил по большим праздникам, в основном чтобы обсудить документы, налоги или продажу очередного объекта. Дочь давно обиделась на отца за то, что он когда-то не принял её мужа, и теперь присылала сухие сообщения через помощницу. Внуки выросли за границей, говорили по-русски с ленцой и называли его не дедушкой, а «Егор».
Только одна внучка когда-то называла его дедом.
Настя.
Маленькая, веснушчатая, с тонкими косичками и ужасной привычкой залезать в его кабинет без стука.
— Дед, ты опять деньги считаешь?
— Я работаю.
— Значит, считаешь.
— Умная слишком стала.
— В тебя.
Она была дочерью его умершего младшего сына. После аварии мальчика не стало, не стало и его жены. Настя тогда осталась с материной роднёй. Егор Савельевич хотел забрать её к себе, но всё сделал как умел: через юристов, бумаги, давление, угрозы судом. Не приехал, не сел рядом, не сказал: «Мне тоже больно, давай держаться вместе».
Он не умел так.
Он умел покупать, строить, выигрывать, давить.
Материна сестра Насти тогда сказала ему:
— Вы не ребёнка хотите забрать. Вы хотите закрыть дыру в доме.
Он запомнил эту фразу.
Возненавидел её.
А потом понял, что она была права.
Настю он всё-таки не забрал. Несколько лет она приезжала к нему на каникулы, потом стала приезжать реже, потом перестала. В восемнадцать лет написала письмо. Не электронное — бумажное, от руки.
«Дед, я знаю, ты хотел как лучше. Но рядом с тобой я всегда чувствую, что должна быть благодарной за воздух. Я устала. Не ищи меня какое-то время».
Какое-то время растянулось на девять лет.
Он искал.
Конечно, искал.
Но не так, как ищут живого человека. Через помощников, запросы, частных детективов, банковские следы, базы, знакомых. Ему приносили отчёты. Он читал, злился, откладывал.
Позвонить сам не мог.
Написать одно простое письмо тоже.
Слишком страшно было получить ответ:
«Поздно».
И тогда однажды он решил купить себе репетицию.
Идея появилась не у него.
У Бориса Львовича, личного помощника, человека аккуратного, скользкого и всегда чуть влажного, будто он только что вышел из тумана.
— Егор Савельевич, вам нужен контакт с живым человеком, — сказал Борис Львович, стоя в библиотеке с планшетом в руках. — Не с психологом. Не с родственниками, которые ждут наследства. А с кем-то простым, настоящим.
— Вы предлагаете мне завести кота?
— Я предлагаю социальный эксперимент.
— Уже хуже.
— Есть благотворительный фонд, есть ребята после интернатов, есть молодые люди без жилья. Можно оформить помощь. Неофициально пригласить кого-то пожить здесь неделю. Условно — роль внучки. С разговором, совместными обедами, прогулками. Вы поймёте, чего боитесь. Человек получит деньги.
Егор Савельевич посмотрел на него поверх очков.
— Вы сейчас предлагаете мне арендовать сироту?
Борис Львович сглотнул.
— Если формулировать грубо…
— Я умею формулировать грубо. Продолжайте.
— Это может быть полезно обеим сторонам.
— Проституция семейных чувств.
— Нет, Егор Савельевич. Скорее терапевтическая реконструкция.
Старик усмехнулся.
— Вы мерзкий человек, Борис.
— Я эффективный.
— Это иногда одно и то же.
Но через неделю он согласился.
Не потому что поверил в «терапевтическую реконструкцию».
А потому что ночью опять стоял у закрытой комнаты Насти и не мог войти.
Комната оставалась такой, какой она была в последний её приезд. Голубые стены. Белый письменный стол. На полке — книги про лошадей, старый плюшевый заяц с оторванным ухом, школьная фотография в рамке. На подоконнике высохший кактус, который Настя когда-то называла Фёдором.
— Он колючий и молчит. Как ты, дед.
Егор Савельевич тогда рассмеялся.
А теперь стоял в дверях и думал: если я впущу в этот дом чужого человека, может быть, дом перестанет быть мавзолеем.
Девушку звали Варя.
Не Варвара.
Она сразу поправила:
— Варвара — это когда меня ругают или в больнице оформляют. А так Варя.
Ей было девятнадцать.
Нашли её не через фонд. Фонд оказался слишком правильным: анкеты, согласия, психологи, комиссии, правила. Борис Львович решил пойти проще и, как обычно, отвратительнее. Варя жила при вокзале. Не прямо на улице, но около того: ночевала то в дешёвом хостеле, то у знакомой продавщицы, то в круглосуточном зале ожидания, если удавалось проскочить мимо охраны.
Она не попрошайничала.
Рисовала портреты за деньги.
Плохие, быстрые, угловатые, но живые. Сидела у подземного перехода с картонной папкой и карандашами, писала на листе: «Портрет за 10 минут». Иногда прохожие смеялись. Иногда платили. Иногда просили нарисовать «красивее, чем есть». Варя отвечала:
— Я художник, не Господь Бог.
За это её один раз чуть не ударили.
Когда к ней подошёл Борис Львович в дорогом пальто, она сначала решила, что он из полиции.
— Уходите, я тут никому не мешаю.
— Я с предложением.
— Органы продавать не буду.
— Что?
— Выглядите как человек, которому могут понадобиться чужие органы.
Борис Львович потом рассказывал Егору Савельевичу эту фразу с брезгливым восхищением.
Варя согласилась не сразу.
Когда услышала, что от неё требуется неделю пожить в богатом доме и изображать внучку пожилого человека, она долго смотрела на Бориса Львовича.
— Он что, совсем больной?
— Одинокий.
— Это не диагноз.
— Иногда хуже.
— А если он маньяк?
— У него охрана, штат, камеры, документы. Всё безопасно.
— Вот именно. У маньяков из телевизора тоже всегда дома большие и камеры.
— Вам заплатят.
— Сколько?
Борис назвал сумму.
Варя перестала шутить.
За эти деньги можно было снять комнату на год, купить зимнюю одежду, вылечить зубы, восстановить документы, поступить на курсы, не дрожать каждый вечер при мысли, где ночевать.
— Неделя? — спросила она.
— Семь дней.
— Я никому не буду врать про любовь.
— От вас требуется уважительное общение.
— Я спросила не это.
— Никаких признаний не требуется.
— Хорошо. Но если ваш старик начнёт меня трогать, я ему карандаш в шею воткну.
Борис Львович побледнел.
— Он не такой человек.
— Все так говорят.
В дом она приехала в среду.
На улице шёл мокрый снег.
Не настоящий ещё, а первый, грязный, нерешительный. Варя вышла из машины у парадного входа в короткой куртке, с рюкзаком за плечами и папкой рисунков под мышкой. На ногах — тяжёлые ботинки, один шнурок заменён чёрной лентой. Волосы тёмные, коротко обрезанные, будто сама резала ножницами перед зеркалом. Лицо худое, глаза внимательные и недоверчивые.
Она посмотрела на особняк и сказала:
— Ничего себе санаторий для одного человека.
Борис Львович поморщился:
— Варвара, прошу вас…
— Варя.
— Варя. Пожалуйста, без подобных комментариев при Егоре Савельевиче.
— А он у вас что, стеклянный?
— Он пожилой человек.
— Пожилые тоже бывают крепкие. Особенно богатые.
Двери открыл дворецкий.
Да, именно дворецкий. Варя думала, такие бывают только в фильмах или в домах, где люди не умеют сами находить чайник. Мужчина лет шестидесяти с прямой спиной, в тёмном костюме, без единой эмоции на лице.
— Добрый вечер.
— Здравствуйте, — сказала Варя и машинально вытерла ботинки о коврик.
Потом увидела мраморный пол.
И сразу сделала шаг назад.
— Мне тут бахилы нужны?
Дворецкий растерялся.
Видимо, никто никогда не спрашивал у него про бахилы при входе в дом Савельева.
Из глубины холла донёсся голос:
— Нет. Пол переживёт.
Егор Савельевич стоял у лестницы.
Высокий, сухой, в тёмном домашнем пиджаке, с седыми волосами, зачёсанными назад. Лицо у него было не злым и не добрым — закрытым. Как сейф. Глаза светлые, внимательные, усталые.
Варя сразу поняла: этот человек привык, что люди рядом с ним становятся тише.
Она решила не становиться.
— Добрый вечер, — сказала она. — Я Варя. Ваша внучка напрокат.
Борис Львович за её спиной издал звук, похожий на подавившуюся чайку.
Егор Савельевич молчал несколько секунд.
Потом неожиданно улыбнулся.
Не широко.
Чуть-чуть.
— Честное начало. Мне нравится.
— А мне не очень, но деньги нужны.
— Ещё честнее.
Он подошёл ближе.
Варя почувствовала запах дорогого табака, древесины и какого-то резкого одеколона. Не неприятного. Просто старомодного.
— Вы голодны?
— А по сценарию я должна сказать, что нет?
— По сценарию вы должны вести себя естественно.
— Тогда да. Я голодна.
— Антонина Михайловна, — сказал он, не повышая голоса, и где-то сбоку сразу появилась экономка. — Ужин на двоих.
— Уже накрыт.
— Тогда на троих.
Экономка слегка подняла брови.
— На троих?
Егор Савельевич посмотрел на Варю.
— У вас есть кто-то, кого надо накормить?
Варя напряглась.
— С чего вы взяли?
— Вы всё время держите левый карман. Там или нож, или еда, которую вы боитесь потерять.
Она медленно вынула из кармана маленький свёрток в салфетке.
— Кот. На вокзале. Рыжий. Я ему обещала.
Егор Савельевич посмотрел на свёрток.
Потом на дворецкого.
— Степан Андреевич, распорядитесь, чтобы кота нашли и накормили.
— Какого кота, Егор Савельевич?
— Рыжего. На вокзале.
Дворецкий моргнул.
— Понял.
Варя прищурилась.
— Вы правда отправите человека искать кота?
— Вы же обещали.
— Я обещала.
— Теперь обещание в нашем доме.
Она впервые не нашлась, что ответить.
Ужин проходил в столовой, где за столом можно было посадить человек двадцать, но сидели двое.
Варя и Егор Савельевич.
Между ними — суп в фарфоровых тарелках, серебро, свечи, вода в хрустальном графине, тканевые салфетки, на которых Варя боялась оставить отпечатки пальцев. Она ела быстро и пыталась замедлиться, но голод всё равно выдавал её. Руки жили отдельно от воспитания.
— Вас учили рисовать? — спросил Егор Савельевич.
— Жизнь.
— Плохой педагог.
— Зато бесплатно.
— Покажете работы?
— За отдельную плату.
— Разумеется.
Она достала папку.
На первых листах были лица. Старуха с рынка. Мужчина в кепке. Девочка с воздушным шаром. Полицейский, которого она явно рисовала исподтишка. Продавщица кофе. Спящий бездомный. Кот с порванным ухом.
Рисунки были неровные, местами грубые, но в каждом человеке было что-то пойманное. Не сходство даже. Суть.
Егор Савельевич долго рассматривал один портрет — женщины с закрытыми глазами.
— Кто это?
— Не знаю. Она плакала на вокзале, а потом заснула сидя. Я не стала будить.
— Почему нарисовали?
— Потому что никто не смотрел.
— А вы?
— А я смотрю. Это моя работа.
Он поднял глаза.
— Вы опасный человек, Варя.
— Почему?
— Видите то, что люди прячут.
— Это не опасность. Это бедность. Когда у тебя ничего нет, ты учишься замечать всё.
Первый вечер закончился не по сценарию.
По плану Бориса Львовича Варя должна была после ужина послушать рассказы Егора Савельевича о семье, сказать пару тёплых фраз, пожелать спокойной ночи и уйти в отведённую комнату.
Вместо этого она спросила:
— А окна почему закрыты?
Егор Савельевич не понял.
— Какие окна?
— Все.
— Автоматика отключена на зиму.
— Врёте.
Он медленно положил салфетку на стол.
— Девочка, осторожнее.
— Варя.
— Варя. В этом доме не принято говорить со мной таким тоном.
— А каким принято?
— Уважительным.
— Уважение — это не когда молчат, если видят ерунду. У вас тут воздух как в коробке из-под старых фотографий.
Антонина Михайловна замерла у двери.
Борис Львович, который стоял чуть дальше, сделал шаг вперёд, но Егор Савельевич поднял руку.
— И что вы предлагаете?
— Открыть окно.
— Холодно.
— На пять минут не умрёте.
Он смотрел на неё долго.
Потом нажал кнопку на панели.
Огромное окно в столовой плавно открылось.
В комнату ворвался холодный мокрый воздух.
Пламя свечей дрогнуло.
Где-то в саду шумели липы. Пахло снегом, сырой землёй и далёким дымом.
Егор Савельевич неожиданно закрыл глаза.
Варя заметила, как изменилось его лицо. Будто человек, сам того не понимая, вдохнул впервые за долгое время.
— Видите? — сказала она. — Дом ещё живой.
Он открыл глаза.
— А я?
Она пожала плечами.
— Пока неясно.
В эту ночь Егор Савельевич не спал.
Сидел в библиотеке у холодного камина и думал о том, что нанятая девочка с вокзала за один вечер сделала в доме больше, чем психолог за полгода.
Открыла окно.
Сказала правду.
Не испугалась.
И ещё назвала его живым под вопросом.
Утром Варя пришла на завтрак в свитере, который ей выдали горничные. Свитер был дорогой, мягкий, слишком большой, и она в нём выглядела младше своих девятнадцати.
— Вашего кота нашли, — сказал Егор Савельевич.
Она села напротив.
— И?
— Накормили. Осмотрел ветеринар. Оказалось, кошка. Беременная.
Варя замерла.
— Вы издеваетесь?
— Нет.
— И где она?
— В тёплой будке у охраны.
— То есть мой вокзальный кот теперь живёт лучше меня?
— Похоже.
Она рассмеялась.
Первый настоящий смех в этом доме прозвучал за завтраком, среди серебра, кофе и овсяной каши, которую Егор Савельевич терпеть не мог, но ел по назначению врача.
На второй день он показал ей дом.
Не как хозяин показывает имущество.
А как человек показывает свою ошибку.
— Здесь зимний сад. Раньше Настя ставила тут кораблики в фонтан.
— Настя — настоящая внучка?
Он кивнул.
— Да.
— Живая?
Егор Савельевич остановился.
— Живая.
— Тогда почему у вас лицо такое, будто она умерла?
Он медленно повернулся к ней.
— Вы всегда задаёте вопросы, от которых хочется выгнать вас за дверь?
— Часто. Поэтому у меня нет постоянного жилья.
— Она ушла из моей жизни.
— Сама?
— Да.
— Просто так?
— Нет.
— Значит, не сама.
Он хотел возразить.
Не смог.
В комнате Насти Варя стала другой.
До этого она держалась колко, собранно, будто в любой момент готова бежать. Но в голубой комнате замолчала.
Провела пальцем по корешкам книг.
Посмотрела на плюшевого зайца.
Остановилась у кактуса.
— Его надо полить.
— Он высох.
— Не факт.
— Вы специалист по кактусам?
— Я специалист по тем, кого списали раньше времени.
Она взяла горшок и понесла к окну.
— Настя любила эту комнату? — спросила Варя.
— Не знаю.
— Как не знаете?
— Я думал, что любила.
— Вы спрашивали?
Он молчал.
— Понятно, — сказала она. — Вы покупали, она благодарила. Вы решили, что это любовь.
Эта фраза ударила точно.
Егор Савельевич сел на край кровати.
— Вы слишком жестоки для своего возраста.
— Нет. Просто я с детства слышала, как взрослые врут себе. У них голоса особые. Мягкие такие. Удобные.
Он посмотрел на неё.
— А вы себе не врёте?
Варя усмехнулась.
— Вру. Что мне никто не нужен.
— И нужен?
Она не ответила.
На третий день она устроила скандал на кухне.
Не запланированный.
Настоящий.
Повар выбросил целый противень вчерашних булочек.
Варя увидела это случайно и застыла у мусорного бака.
— Они испорченные?
Повар, полный мужчина с красным лицом, пожал плечами:
— Вчерашние.
— Я спросила — испорченные?
— Девушка, не мешайте работать.
— Вы выбрасываете еду.
— Это кухня, тут списание.
— Там на вокзале люди за такие булки дерутся.
— У нас не вокзал.
— Вот именно. У вас хуже.
Повар побагровел.
Через десять минут на кухню пришёл Егор Савельевич.
— Что происходит?
— Ваша временная внучка мешает списанию продукции, — сухо сказал Борис Львович, который уже успел прибежать на шум.
Варя стояла у стола, прижимая к себе бумажный пакет с булочками.
— Вы каждый день это выбрасываете?
Егор Савельевич посмотрел на повара.
— Сколько?
— По-разному. Остатки.
— Куда?
— В утилизацию.
— То есть в мусор.
Повар опустил глаза.
— Формально…
— Я понял.
Варя сказала:
— Заплатите мне меньше, но эти булки пусть увозят туда, где едят.
Борис Львович поморщился:
— Варвара, вы не понимаете санитарных правил, логистики, ответственности…
— А вы не понимаете голода. Так что мы квиты.
Егор Савельевич вдруг спросил:
— Вы знаете, куда отвезти?
— Знаю.
— Организуйте.
— Что?
— Вы хотели, чтобы еду не выбрасывали. Организуйте. Машина, упаковка, адреса. Борис Львович поможет.
Борис Львович побледнел сильнее, чем в день знакомства с Варей.
— Егор Савельевич…
— Поможет, я сказал.
Так на третий день в доме появилась первая настоящая суета.
Не уборочная.
Не служебная.
Живая…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >