Утро на хуторе пахло полынью и нагретой землёй. Август стоял сухой, колючий — месяц без дождей, и трава на выгонах пожухла, пожелтела, хрустела под ногами, как старая бумага. Игнат Степанович вышел на крыльцо, прищурился на солнце и сразу понял — день будет нехорошим.
Буран ревел в загоне с самой зари.
Бык метался вдоль ограды — огромный, чёрный, с белой звездой во лбу и рогами, похожими на коромысло. Шкура его лоснилась от пота, ноздри раздувались, выдыхая горячий пар, а копыта взрывали сухую землю, оставляя глубокие борозды. Игнат Степанович знал эту породу — помесь герефорда с местной степной, выносливая, сильная, но с норовом. Бурана он купил три года назад на ярмарке в райцентре, уже тогда бык показывал характер — продавец предупреждал, что скотина с «дурью». Но Игнат Степанович всю жизнь держал скот и считал, что к любому зверю можно найти подход. Терпением, лаской, твёрдой рукой.
С Бураном не вышло ни с первым, ни со вторым, ни с третьим.
Бык не признавал хозяина. Он подчинялся, но смотрел всегда исподлобья, с глухой, затаённой злобой, словно ждал момента. Игнат Степанович чувствовал это каждый раз, когда заходил в загон. Жена, Клавдия Петровна, крестилась и говорила: «Зар..жь его, Игнат. Беда от него будет». Но Игнат Степанович упрямился — бык был племенной, дорогой, на него были планы. Он надеялся, что с возрастом зверь остепенится.
Не остепенился.
В то утро Буран сорвался с привязи. Лопнул сыромятный ремень, которым его привязывали на время чистки загона, и бык, почувствовав свободу, ударил копытами в доски ограды. Старая изгородь, подгнившая, рухнула с треском, и чёрная туша вырвалась на волю — в степь, к хутору, к людям.
Игнат Степанович крикнул жене, чтобы закрывала двери, схватил ружьё и побежал следом. Но бык уже нёсся по единственной улице хутора — тяжёлым галопом, низко опустив голову, выставив рога, и земля дрожала под его копытами.
Соседка Анисья, полоскавшая бельё у колодца, завизжала и бросилась в дом. Пёс Шарик, старый и полуслепой, забился под крыльцо и скулил. Куры с кудахтаньем разлетелись в стороны. А бык бежал — прямо, не сворачивая, словно им управляла не ярость, а какая-то древняя, слепая сила, проснувшаяся в кр..ви.
Игнат Степанович бежал за ним, хрипел, кричал, но понимал — не догонит. Ружьё было бесполезно — на бегу не прицелишься, а стрелять в племенного быка, который стоил как полдома, рука не поднималась. Оставалось только молиться, чтобы никто не попался на пути.
И тут он увидел Егорку.
Мальчик стоял посреди дороги.
Пятилетний внук Игната Степановича, сын его дочери Любы, приехавший на лето из города. Егорка был в синей панамке и жёлтой футболке с нарисованным зайцем. В одной руке он держал прутик, в другой — дохлого жука, которого только что нашёл в пыли. Он вышел на дорогу, чтобы показать находку бабушке, и теперь стоял, замерев, глядя на несущуюся на него чёрную гору.
— Егорка! — закричал Игнат Степанович. Голос сорвался, перешёл в хрип. — Беги! Беги, внучок!
Мальчик не побежал. То ли не понял, то ли не успел, то ли просто не поверил, что такое огромное и страшное может иметь к нему отношение. Он стоял и смотрел, как бык приближается — всё ближе, ближе, ближе. Уже было видно, как блестят его глаза, как пена летит с губ, как вздуваются мышцы под чёрной шкурой.
Игнат Степанович закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Он слышал только топот копыт — оглушительный, неотвратимый, как сама см..рть.
А потом наступила тишина…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >