Январь 1998 года выдался в крупном областном центре по-настоящему безжалостным. Аномальные, трескучие морозы сковали город ледяным панцирем, а по ночам температура стремительно падала за минус тридцать. Улицы пустели еще до наступления сумерек, и даже бездомные собаки прятались по подворотням, спасаясь от верной смерти.
Пятидесятилетний Григорий, бывший зек с тяжело изломанной судьбой и лицом, изрезанным глубокими морщинами, медленно спускался в свой единственный «дом». Это был узкий, сырой и зловонный коллектор теплотрассы, надежно спрятанный под тяжелыми бетонными плитами на пустыре. После долгих лет лагерей Григорий так и не смог найти свое место в нормальной жизни, окончательно осев на самом дне человеческого существования.
Спустившись по ржавым скобам в кромешную темноту, он привычно побрел по узкому проходу. Внезапно в самой глубине туннеля, там, где трубы переплетались в сложный узел, Григорий услышал странный звук. Это был тонкий, жалобный, почти бессильный писк, очень похожий на мяуканье замерзающего котенка. Сердце старого зека внезапно сжалось, хотя он думал, что оно давно окаменело за годы колонии.
Дрожащей рукой он достал из кармана замусоленной телогрейки старый, тусклый фонарик с подсевшими батарейками и нажал на кнопку. Желтый луч света с трудом прорезал влажный пар от труб, и Григорий застыл на месте, как вкопанный. Его глазам предстала картина, от которой кровь застыла в жилах даже у него, человека, видевшего в своей жизни все самое страшное.
В самом грязном углу коллектора, на куче брошенных рваных фуфаек, тесно прижавшись к обжигающе горячей ржавой трубе, сидела молодая женщина. Она была одета в немыслимое для такой погоды легкое пальто. Ее худые плечи содрогались, а побелевшие от холода руки судорожно баюкали маленький, туго спеленованный, сверток. Это был грудной младенец, который еле слышно плакал.
Женщина зажмурилась от света фонаря. А когда открыла глаза, посмотрела на оборванного, страшного на вид, Григория, абсолютно дикими от ужаса, огромными глазами. Она судорожно вжалась спиной в горячий металл трубы.
— Пожалуйста… — хрипло, едва слышно прошептала она посиневшими губами. — Не трогайте меня и не выдавайтеа милиции… Я вас умоляю, не надо. Они убьют и меня, и моего ребенка.
Григорий не проронил ни единого слова. Его молчаливое сострадание оказалось красноречивее любых обещаний. Он велел идти незнакомке в дальний угол, где у него было жилище. Зажег свечу, достал помятый армейский термос, в котором еще оставалось немного горячего, крепкого чая с сахаром, и молча вложил его в трясущиеся руки женщины.
Затем открыл коробку и выудил из неё свой единственно чистый, толстый шерстяной свитер. Этим теплым куском он бережно, со всей осторожностью, на которую только были способны его грубые пальцы, укутал крошечного, шестимесячного ребенка.
Немного согревшись, выпив обжигающий сладкий чай и поняв, что этот страшный бездомный не собирается причинять ей вреда, двадцатидвухлетняя Аня, давясь слезами, сбивчиво рассказала ему свою страшную историю. Ее рассказ звучал как дурной, нереальный сон.
Еще неделю назад она была самой счастливой женщиной на свете. Ее муж Сергей, талантливый и невероятно трудолюбивый парень, с нуля открыл успешную лесопилку. Дела быстро пошли в гору, но именно это и привлекло внимание местных бандитов, державших в страхе весь район. Они решили безжалостно забрать прибыльный бизнес и в ультимативной форме потребовали от Сергея немедленно переписать все документы на их подставных лиц.
Сергей наотрез отказался. А три дня назад, когда он возвращался с работы, его машину остановили, а самого похитили. В ту же ночь в их новый, красивый частный дом пришли страшные люди. Они облили стены бензином и подожгли, предварительно заперев все двери снаружи.
— Я проснулась от удушья, дым везде, — рыдала Аня, закрывая лицо руками. — Огонь повсюду. Дверь не поддавалась, я кричала, звала на помощь, но никто не приходил. Я чудом выбила окно в детской, схватила Мишеньку и выпрыгнула в снег. Без документов, без денег, в одном летнем пальто, оно попалось под руки… Но меня увидели те страшные люди. Они рванули за мной, нас разделяло большое расстояние, я успела скрыться.
Два дня обезумевшая от горя и животного страха, Аня пряталась по подвалам и заброшенным сараям, боясь выйти на свет, пока, окончательно закоченев, не спустилась в этот коллектор к горячим трубам, надеясь только на одно — согреть замерзающего сына.
***
К утру следующего дня маленький Миша, до этого лишь тихо попискивавший, начал страшно, со свистом дышать. Его крошечное тельце стало обжигающе горячим, лобик покрылся испариной, и младенец начал метаться в жару.
Аня, прижимая больного ребенка к груди, впала в абсолютное, беспросветное отчаяние. Ее глаза покраснели от слез и бессонных ночей.
— Все, я больше не могу, — сорванным голосом шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я пойду наверх. Я сдамся бандитам, или пойду в больницу, хотя знаю, что они наверняка уже поджидают меня там. Пусть убивают меня, но я должна спасти сына! Я не дам ему умереть здесь, под землей!
Григорий, мрачно слушавший ее, вдруг резко и грубо перебил.
— Сиди тихо, — строго и безапелляционно приказал он. —Жди здесь. Ни звука, поняла?
Он решительно выбрался на поверхность в ледяное утро, твердо пообещав сам себе раздобыть необходимые лекарства любой ценой. Чего бы ему это ни стоило.
На местном вещевом рынке, среди торгующих китайским ширпотребом челноков, старый зек подошел к знакомому скупщику краденого. Григорий молча расстегнул ворот рубашки и снял с шеи свою самую большую, свою единственную ценность. Это был маленький, потемневший от времени золотой крестик его покойной матери. Эту святыню он берег пуще зеницы ока, пронес ее сквозь все этапы, обыски и годы суровой колонии, ни разу не предав память о самом дорогом человеке. Но сейчас на кону стояла жизнь безвинного младенца.
Получив деньги за бесценную для него вещь, Григорий быстро купил в аптеке спасительные антибиотики, две банки дорогой детской смеси и толстую, невероятно теплую пуховую шаль. Он возвращался обратно на теплотрассу, ежесекундно рискуя быть задержанным первым же милицейским патрулем из-за своего бомжеватого, подозрительного вида, но его сердце билось ровно. Он нес жизнь…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >