— Садись, матрёшка в фуфайке, — усмехнулся водитель чёрного внедорожника, глядя на девушку, стоявшую у заправки под мокрым снегом.
Она не сразу поняла, что это обращаются к ней.
На ней действительно была старая ватная фуфайка — выцветшая, с заплатой на рукаве. На голове — платок, завязанный по-деревенски, на ногах — стоптанные ботинки. В руках она держала потрёпанную сумку, будто в ней лежала вся её жизнь. Хотя, если честно, так оно и было.
Девушку звали Аня.
Ей было двадцать три. Детдомовская. Без родителей, без жилья, без поддержки. С детства она привыкла к тому, что доброта всегда заканчивается чьей-то выгодой, а обещания — хлопком двери перед носом.
В тот день она вышла из автобуса на трассе, потому что денег хватило только до этой заправки. Дальше надо было как-то добираться попуткой. В городе ей обещали работу — сиделкой у пожилой женщины. Но номер, который ей дали, уже второй день был недоступен.
Она стояла у заправки с раннего утра.
Сначала пыталась улыбаться водителям. Потом просить. Потом просто стояла, потому что силы закончились.
Снег летел в лицо, ветер пробирался под воротник. Пальцы онемели. В животе урчало так громко, что ей было стыдно перед самой собой.
— Девушка, вы куда? — спросил мужчина лет пятидесяти, вышедший из внедорожника.
Он был не похож на тех, кто обычно подбирал людей на трассе. Дорогое пальто, кожаные перчатки, уверенный взгляд. Но лицо у него было уставшее. Такое бывает у людей, которые могут купить всё, кроме спокойного сна.
— В город, — тихо ответила Аня. — Доеду как-нибудь.
— Как-нибудь — это плохой план, — сказал он. — Денег нет?
Она опустила глаза.
— Есть немного.
— Значит, нет.
Водитель усмехнулся, но не зло.
— Садись. Довезу.
Аня отступила на шаг.
— Я не сяду к незнакомому мужчине.
Он посмотрел на неё внимательно. И вдруг кивнул.
— Правильно. Значит, голова на месте. Меня зовут Глеб Андреевич Воронцов. Можешь сфотографировать номер машины и отправить кому-нибудь.
— Некому, — вырвалось у неё.
Он замолчал.
И почему-то именно это молчание оказалось тяжелее любых вопросов.
— Тогда садись на заднее сиденье. Двери не блокирую. До города сорок километров. По дороге заедем в кафе, ты поешь.
— Мне не надо.
— Надо, — коротко сказал он. — У тебя губы синие.
Аня хотела отказаться. Очень хотела. Но ноги уже дрожали. Она понимала: ещё час — и она просто упадёт прямо возле бензоколонки.
Она села в машину.
Внутри пахло дорогой кожей, кофе и чем-то холодным, офисным. Водитель включил подогрев сиденья. Аня вздрогнула от тепла, будто от боли.
— Как зовут? — спросил он.
— Аня.
— Фамилия?
— Соколова.
— Документы есть?
— Есть.
— Работаешь?
Она усмехнулась.
— Если бы работала, не стояла бы на заправке.
Он не обиделся.
— В город зачем?
— Мне сказали, что нужна сиделка. У женщины после инсульта. Но телефон не отвечает.
Глеб Андреевич резко повернул голову.
— Сиделка?
— Да.
— Опыт есть?
Аня пожала плечами.
— В детдоме санитаркам помогала. Потом в пансионате работала. Ухаживала за лежачими. Уколы не ставлю, но переворачивать, кормить, мыть, лекарства по расписанию — умею.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— У меня мать больна. После операции. Сиделки меняются каждые две недели. Последняя вчера ушла, хлопнув дверью. Мать характерная. Очень. Если хочешь — попробуешь.
Аня посмотрела на него с подозрением.
— Вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Вы миллионер какой-то?
Он усмехнулся.
— Что-то вроде.
— И вы берёте с заправки незнакомую детдомовку в фуфайке сиделкой для своей матери?
— А ты предпочитаешь остаться на трассе?
Она отвернулась к окну.
Машина неслась по мокрой дороге. За стеклом мелькали серые поля, редкие деревья, фуры, грязный снег. Аня смотрела на всё это и думала: жизнь снова решила сыграть с ней в злую игру. Слишком просто. Слишком странно. Так не бывает.
Но бывает.
Иногда судьба открывает дверь не потому, что пожалела. А потому что за этой дверью начинается испытание.
Дом Воронцова стоял за высоким забором в элитном посёлке. Не дом — особняк. Камень, стекло, колонны, охрана у ворот. Аня вышла из машины и невольно прижала к себе сумку.
Ей стало стыдно за свои ботинки.
За фуфайку.
За красные от холода руки.
За то, что она вообще существует рядом с этим блеском.
— Не стой, — сказал Глеб Андреевич. — Замёрзнешь.
В холле было так просторно, что голос отдавался эхом. Пол блестел, как лёд. На стенах висели картины. Где-то тихо тикали часы.
Навстречу вышла женщина в строгом костюме — домработница.
— Глеб Андреевич, вы кого привезли?
Она сказала это так, будто он внёс в дом мешок с мусором.
— Сиделку, — спокойно ответил он.
Женщина окинула Аню взглядом с головы до ног.
— Эту?
Аня сжала пальцы на ручке сумки.
— Да, эту, — жёстко сказал Глеб. — Ирина Павловна, приготовьте ей комнату и горячий чай.
— Но ваша мать…
— Моя мать пока не хозяйка кадрового отдела.
Ирина Павловна поджала губы и ушла.
Аня впервые посмотрела на Глеба с благодарностью.
— Не привыкай, — сказал он, будто прочитал её взгляд. — Здесь все кусаются.
— Я тоже умею, — тихо ответила она.
Он усмехнулся.
— Посмотрим.
Мать Глеба Андреевича звали Вера Степановна.
Ей было семьдесят восемь. После тяжёлой операции она почти не вставала. Но язык у неё работал лучше любого мотора.
Когда Аня вошла в комнату, старуха лежала на высокой кровати у окна. Худое лицо, острый нос, седые волосы аккуратно уложены. Глаза — холодные, внимательные, колючие.
— Это ещё кто? — спросила она.
— Новая сиделка, мама.
— С помойки?
Аня замерла.
Глеб нахмурился.
— Мама.
— Что мама? Я спрашиваю. Где ты её нашёл? У рынка? У вокзала?
— На заправке, — честно сказал он.
Вера Степановна медленно повернула голову к сыну.
— Ты совсем умом тронулся?
Аня вдруг шагнула вперёд.
— Я могу уйти.
Глеб посмотрел на неё.
— Не можешь. Тебе некуда.
Эти слова ударили сильнее, чем оскорбление старухи.
Аня подняла подбородок.
— Неправда. Некуда — это тоже куда. Просто туда никто не хочет идти.
В комнате стало тихо.
Вера Степановна прищурилась.
— Зубастая.
— Только когда кусают первой.
Старуха неожиданно усмехнулась.
— Ладно. Подойди.
Аня подошла.
— Руки покажи.
Она протянула руки. Красные, потрескавшиеся, с коротко обрезанными ногтями.
— Рабочие, — сказала Вера Степановна. — Не белоручка.
— Я и не просилась в белоручки.
— Готовить умеешь?
— Простую еду.
— Врать умеешь?
— Плохо.
— Это плохо. В этом доме без вранья тяжело.
Глеб отвернулся к окну.
Аня заметила это. И впервые подумала, что в этом богатом доме несчастья больше, чем на той заправке.
Первые дни были адом.
Вера Степановна проверяла Аню каждую минуту. То чай слишком горячий, то подушка слишком низкая, то окно открыто не так, то лекарство подано на две минуты позже.
— В детдоме вас вообще чему-нибудь учили? — язвила она.
— Терпеть, — отвечала Аня.
— А уважать старших?
— Уважение не по возрасту выдают.
Старуха фыркала, но всё чаще смотрела на неё с интересом.
Домработница Ирина Павловна ненавидела Аню с первого дня. Она считала, что такая девушка не должна ходить по мраморным полам, есть за кухонным столом и получать зарплату в доме Воронцовых.
— Ты не думай, что если барин тебя с трассы привёз, ты теперь тут принцесса, — шептала она на кухне. — Таких, как ты, жалеют пару дней. Потом выкидывают.
Аня мыла чашку и молчала.
— Слышишь?
— Слышу.
— И что молчишь?
— Я с посудой разговариваю только когда совсем плохо.
Ирина Павловна побагровела.
Но самым тяжёлым был не дом и не старуха.
Самым тяжёлым был сам Глеб Андреевич.
Он появлялся редко. Всегда в костюме, всегда с телефоном, всегда будто мыслями где-то далеко. Иногда заходил к матери на пять минут, спрашивал:
— Как ты?
И Вера Степановна отвечала:
— Жива, назло всем.
Он кивал и уходил.
Аня видела, как старуха потом долго смотрит на закрытую дверь.
Однажды вечером она не выдержала.
— Вы его ждёте, — сказала Аня, поправляя плед.
— Кого?
— Сына.
— Глупости.
— Тогда почему каждый раз перед его приходом просите причесать вас?
Вера Степановна резко посмотрела на неё.
— Много замечаешь.
— Работа такая.
— Твоя работа — таблетки подавать.
— Нет. Моя работа — чтобы человек не чувствовал себя брошенным.
Старуха отвернулась.
— Детдомовская философия?
Аня замолчала. Потом тихо сказала:
— В детдоме хорошо понимаешь, что хуже всего не голод. Не холод. А когда тебя никто не выбирает.
Вера Степановна больше ничего не сказала.
Но в ту ночь впервые не позвала её грубым «эй», а сказала:
— Аня.
И это было началом.
Через две недели Аня уже знала весь режим Веры Степановны. Когда у неё болит нога, когда она притворяется, что не хочет есть, когда ей страшно, но она прячет страх за злостью.
Однажды ночью старухе стало плохо…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >