Марина стояла в церкви, и тяжелый взгляд богородицы со старой иконы падал прямо на нее. В тридцать семь она была похожа на тлеющий фитиль — худое, почти сухое тело, напряженные руки, стиснутые в замок, и беззвучное движение губ, на котором застывали одни и те же слова: «Господи, дай. Пожалуйста, дай».
Каждую субботу она приходила в этот полутемную церквушку на окраине города, ставила тонкие восковые свечи к образам и выстаивала службу до последнего благословения. Она не просила богатства, не молила о карьере для мужа, не вымаливала здоровья стареющим родителям. Только одно: ребенка. Крика в ночи, запаха детской присыпки, коляски в прихожей. Все подруги уже прошли этот путь, у кого-то дети ходили уже в вуз, а она все стояла и выпрашивала свое счастье.
Казалось, что в мире не осталось справедливости. Они с Олегом сдавали анализы, проходили обследования, лечились у лучших специалистов в областном центре. Диагнозы звучали обнадеживающе: «Практически здоровы. Есть небольшие нюансы, но они не критичны. Расслабьтесь, отпустите ситуацию». Но, как ее отпустить, когда каждое утро начинается с терзающей пустоты под сердцем, а каждый цикл приносит лишь горькое разочарование и коробку гигиенических средств? Она ненавидела эти коробки, ненавидела розовый цвет на упаковках, ненавидела рекламу с улыбающимися мамами.
Больнее всего было видеть Олега. Видеть, как он сдерживается, как гладит ее по голове и бормочет: «Ничего, Маринка, в следующий раз». А потом, отвернувшись к окну, закуривает. Он так хотел ребенка. Не просто хотел — он был создан быть отцом. У его сестры рос сынишка, и Олег мог часами возиться с племянником, чинить сломанные машинки, катать на плечах, читать сказки такими дурацкими разными голосами, что мальчик хохотал до колик. Когда они шли мимо детской площадки, Олег замедлял шаг, а его взгляд становился мягким, почти блаженным. В такие моменты Марине хотелось провалиться сквозь землю. Она снова бежала в церковь, зажигала свечи, клала земные поклоны, пока колени не начинали ныть от боли.
Но время неумолимо текло, как песок сквозь пальцы. Сначала Олег перестал спрашивать про «те самые» дни, избегая встретиться с ней взглядом. Потом перестал смотреть на календарь вовсе. Его тихая надежда растворилась без остатка, бесследно. Он погрузился в работу, в ремонт дачного домика, в любое дело, которое могло заполнить пустоту. А Марина осталась один на один со своим отчаянием. Бог не слышал. Или слышал, но отвечал отказом.
В кошельке Марины, в отделении для мелочи, уже месяц лежала картонка. Не визитка, а именно грубая картонка, отпечатанная на плохом принтере, с размытыми буквами. «Арина. Снимаю порчу, венец безбрачия, решаю проблемы с зачатием. Гарантия. Деньги после результата». Ее сунула Марине какая-то старушка в церкви, прошептав на ухо: «Детка, вижу, как ты мучаешься. Она поможет. Многим помогла».
Марина сто раз вынимала эту картонку, разглядывала кривой номер, набирала его на телефоне и стирала. Обратиться к этому — значило окончательно махнуть рукой на все светлое, признать, что молитвы тщетны. Но мысль, как назойливая мушка, кружила в голове: «А вдруг? Просто позвони. Узнай».
Решилась она в среду, дождливым и тоскливым вечером. Олег задержался на работе, должен был приехать к девяти. Она вынула картонку, взяла телефон и ушла в спальню, прикрыв дверь. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Пальцы дрожали, сбиваясь при наборе номера. Она уже услышала длинные гудки, как вдруг скрипнула входная дверь. Марина ахнула, бросила телефон на кровать, судорожно засунула картонку под подушку.
— Марин, ты дома? — послышался голос Олега из прихожей. — Что-то рано ты сегодня.
Он вошел в спальню, снимая мокрую куртку. Увидел ее — стоящую посреди комнаты, неестественно выпрямленную, с пылающими щеками.
— Что-то случилось?
— Нет, нет, все хорошо. Ты… ты почему так рано?
— Планерку отменили. А ты чего, как на иголках? — Его взгляд скользнул по смятой постели, упал на телефон, валявшийся экраном вниз. Он знал жену как свои пять пальцев. Знать-то знал, но понимать до конца ее боль уже не мог — слишком много сил ушло на то, чтобы смириться самому. Но сейчас он увидел испуг и странный, лихорадочный блеск в глазах.
— Марина, что ты спрятала под подушкой?
— Ничего. Ерунда.
— Покажи.
Она замерла, потом, опустив голову, медленно вытащила из-под подушки злополучную картонку. Олег взял ее, прочел. Лицо его не изменилось, только в уголках губ залегла тяжелая складка. Он долго молчал, а потом медленно, с усилием разорвал картонку пополам, потом еще и еще, пока в его крупных ладонях не осталась лишь горсть обрывков.
— Ты с ума сошла, — сказал он беззлобно, но так, что мороз пробежал по коже. — Ты совсем охренела, извини за выражение. Гадалки, шептуньи, черные маги… Ты хоть понимаешь, во что лезешь? Даже если представить на секунду, что эта… Арина что-то может, ты думаешь, это будет даром? За такие вещи платят всегда. И не деньгами.
— Но я уже не знаю, что делать! — вырвалось у Марины, и она сама испугалась истеричной нотки в своем голосе.
— Ничего не делать! Жить! Жить, Марина, понимаешь? Мы с тобой живем! У нас есть крыша над головой, работа, мы здоровы, мы друг у друга есть. Это уже счастье. А если не будет… то так тому и быть. Хватит.
Он подошел к окну, распахнул форточку и высыпал бумажные клочья в темноту. Дождь тут же прибил их к асфальту.
— Забудь, я тебя прошу. Забудь как страшный сон.
И она забыла. Вернее, загнала этот порыв в самый дальний угол сознания, замуровала его там стыдом и страхом. Она продолжила ходить в церковь, но уже без прежнего исступления, больше по привычке, для успокоения.
А через полгода случилось чудо. В тридцать девять лет Марина увидела на тесте две полоски. Она не поверила. Купила еще пять тестов разных марок, и все они хором кричали «да». Олег, когда она, трясясь, протянула ему этот пластиковый вестник, сначала просто сел на табуретку на кухне и молча просидел так минут десять, уставившись в одну точку. Потом подошел, обнял ее так, что хрустнули ребра, и заплакал. Громко, по-мужски, всхлипывая, как ребенок.
Беременность давалась тяжело. Токсикоз свалил ее с ног на первые четыре месяца, давление прыгало, отеки были жуткие. Гинеколог, суровая женщина за пятьдесят, только качала головой: «Поздно, мамочка, ой как поздно. Но будем стараться». Олег превратился в сиделку. Он запрещал жене поднимать что-либо тяжелее чашки, сам мыл полы и готовил обеды, хотя до этого его кулинарным максимумом была яичница. Он разговаривал с ее животом, читал вслух журналы, и вприпрыжку бежал исполнять любой ее каприз. Марина иногда ловила себя на мысли, что боится. Боится не выносить, подвести, разрушить это хрупкое, невероятное счастье, которое светилось в глазах мужа.
Роды были долгими и сложными. Олег, как и положено, метался по коридору роддома, курил одну сигарету за другой, хотя бросил, как только узнал о беременности. Когда уставшая акушерка вышла и сказала: «Поздравляю, папаша, у вас дочка. Три двести, пятьдесят два сантиметра», он издал какой-то нечленораздельный звук, обхватил медичку и закружил, чуть не сбив с ног санитарку с тазом. Потом, красный от смущения, сунул обеим по шоколадке.
Они назвали ее Вероникой. И с той самой секунды Олег перестал принадлежать себе. Он принадлежал Веронике. Инженер-проектировщик, всегда считавший каждую копейку, он стал брать дополнительные заказы, подрабатывал чертежами по ночам. Чтобы у Вероники было самое лучшее питание, самая красивая одежда, самые дорогие игрушки. Чтобы каждое лето они могли поехать на море. Чтобы у нее в комнате был ремонт с экологичными материалами.
— Олег, ты ее просто разбалуешь, — пыталась говорить Марина, видя, как пятилетняя Вероника, надув губки, швыряет на пол новую куклу, потому что та была не в розовом, а в сиреневом платье. — Она же вырастет эгоисткой.
— Вырастет — поумнеет, — отмахивался Олег, уже ведя дочь в магазин искать куклу в «правильном» платье. — Пусть пока наслаждается. У нее должно быть все, чего не было у нас.
Их с Мариной мечта о собственной мастерской, которую они хотели открыть, отодвинулась на неопределенный срок. Все свободные деньги уходили в «фонд Вероники». Олег унаследовал квартиру от тетки и, продав ее, тоже вложил деньги туда. «Это ее неприкосновенный запас, — говорил мужчина. — На учебу, на квартиру, на старт в жизни. Чтобы была независимой».
Подростковый возраст Вероники стал для них испытанием на прочность. Милая девочка превратилась в ершистого, язвительного подростка с фиолетовыми волосами и категорическим неприятием всего «родительского». Ей было мало того, что у нее был самый крутой телефон в классе, она хотела свободы. Гулять до ночи, ходить на закрытые вечеринки, встречаться с парнями, которые вызывали у Олега тихую панику одним своим видом.
— Ты не пойдешь туда, и все! — гремел Олег, перекрывая визг дочери.
— Ты меня в тюрьму запираешь! Я ненавижу эту контору, ненавижу вас!
— Ненавидь, а домой к одиннадцати.
Она сбегала, конечно. Олег ездил по темным улицам, искал ее, сидел в машине у подъездов друзей, унизительно умоляя по телефону: «Вероника, просто скажи, что с тобой все в порядке». Он никогда не ударил дочку, даже не кричал слишком сильно после таких выходок. Он просто ждал, мучился и прощал.
Буря миновала, как и положено, к семнадцати годам. Вероника закрасила фиолетовые пряди, поступила на экономический факультет престижного столичного вуза и с высоты своего нового статуса студентки снисходительно взирала на провинциальных родителей. Отпускать ее в Москву было и радостно, и страшно. Олег, провожая дочь на поезд, плакал, не стесняясь слез. Марина держалась, но ночью в пустой комнате дочери дала волю чувствам.
Сначала Вероника приезжала часто, потом только на каникулы. Денег она просила все больше: то на курсы английского, то на новенький ноутбук, то на поездку с одногруппниками в Питер.
А сам он после отъезда дочери как-то сник. Бодрый, всегда занятый мужчина теперь мог часами сидеть в кресле, уставившись в телевизор, который даже не был включен. Он будто выдохся, отдал все свои силы на взращивание этого прекрасного, независимого существа и теперь, оставшись не у дел, тихо угасал.
— Олег, давай съездим на дачу, картошку окучим, — будила его Марина.
— Да ну, дождь скоро. И спину прихватило что-то.
Спина «прихватывала» все чаще. Потом добавилась тяжесть в правом боку, тупая, ноющая. Олег отмахивался: «Возрастное. Пройдет».
Не прошло. Марина силой затащила его в больницу. Обследование было недолгим, диагноз беспощадным. Рак. Четвертая стадия, с метастазами. Врач развел руками: «Операция бессмысленна. Можно попробовать химию, чтобы продлить… Ну, вы понимаете»…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >