Мир рухнул, но Олег, узнав приговор, первым делом схватил Марину за руку:
— Веронике ни слова. Ты слышишь? Никаких слезных звонков. У нее сессия на носу, пусть учится. Мы справимся сами.
— Как справимся? Олег, о чем ты? — рыдала Марина.
— Я не позволю ей видеть меня таким. Пусть запомнит здоровым.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Но Марина не сдавалась. Она рылась в интернете, писала в клиники Европы и Израиля, отправляла по электронной почте историю болезни и снимки. Ответы приходили вежливые, но неутешительные. Пока не пришел один — из частной клиники в Германии. Там соглашались взять его на операцию и экспериментальную терапию. Шансы давали небольшие, но они были. Цену называли такую, что у Марины потемнело в глазах.
Она сказала Олегу только про шанс. Про деньги ни слова.
— Нет, — тут же сказал он, уже измученный болью и безнадежностью. — Это безумие. Все равно конец один. Зачем вбухивать такие деньги в продление агонии?
— Потому что это не агония! — кричала Марина, тряся его за плечи. — Потому что это твоя жизнь! Наша жизнь! Ты должен увидеть, как дочь выйдет замуж! Должен! И я сделаю все, чтобы это случилось!
— На какие деньги, Марина?! — голос его сорвался на хриплый шепот. — Мы не короли.
— На деньги Вероники, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза.
Он замер. Потом лицо его исказилось гримасой такой боли, какой Марина не видела даже в самые страшные минуты.
— Ты… ты не смеешь. Это ее будущее. Это все, что мы для нее смогли отложить. Я скорее сдохну завтра, чем трону эти деньги.
— А я уже тронула и все оплатила. Мы летим послезавтра.
Он плакал потом ночью. Молча, отвернувшись к стене, но плечи его вздрагивали. Марина прижалась к его спине и гладила эти твердые, изможденные плечи, шепча: «Все будет хорошо».
Операция и лечение заняли полгода. Чудо случилось. Опухоль отступила, метастазы уменьшились. Немецкие врачи, скупые на эмоции, пожимали им руки и говорили: «Ремиссия. Наблюдайтесь».
Они вернулись домой, без гроша за душой, и с кредитом, который Марина, скрепя сердце, оформила, чтобы доплатить за лечение. Но они были счастливы. Олег набирался сил, они строили планы, смеялись, жили каждым днем. Вероника, занятая своей жизнью, приезжала редко, но они радовались и этим коротким визитам.
Ровно год и десять месяцев они летали на крыльях. Потом Олег снова слег. Рецидив был стремительным и жестоким. На этот раз никто не предлагал вариантов.
Он угасал на глазах, но держался из последних сил, ждал Веронику. До зимней сессии у нее оставалась неделя.
— Позвони ей, — просил он Марину, уже с трудом говоря. — Пусть приедет. Хочу посмотреть на нее.
Вероника отвечала раздраженно:
— Мам, ты с ума сошла? У меня на носу зачеты! Я приеду как все, двадцатого. Скажи папе, чтобы держался.
Он не продержался. Умер восемнадцатого числа, за два дня до ее приезда. Марина встретила дочь на пороге с черной траурной лентой на волосах.
Похороны прошли в тумане невыносимой боли. Возвращаясь с кладбища в пустую, холодную квартиру, Марина, опухшая, с седыми прядями в волосах, которые появились за эти две недели, сказала:
— Почему ты не приехала, когда он просил? Он тебя ждал. Он так хотел тебя увидеть.
Вероника, аккуратная и стильная в своем черном пальто, поморщилась, отряхивая с рукава невидимую пылинку.
— Мама, не начинай. Я не хотела видеть его… таким. Это тяжело. Лучше пусть он останется в памяти сильным. Я правильно сделала.
Марина посмотрела на дочь и закипела.
— Ты… правильно сделала?
— Ну да. Это же очевидно. Зачем травмировать себя?
На следующее утро Вероника, проснувшись поздно, разгуливала по квартире, заглядывая в шкафы.
— Мам, а где папины документы на машину? Надо будет переоформить. И счета… Надо разобраться с финансами.
Марина, механически помешивая остывший чай, рассказала о Германии. Об операции и деньгах.
— Мы все потратили, Вероника. Все, что откладывали. И еще взяли кредит под залог квартиры.
Дочь замерла посреди комнаты. Лицо ее медленно менялось, от выражения легкой скуки к полному непониманию, а затем к леденящей душу ярости.
— Ты… что сказала?
— Все деньги ушли на лечение отца. Других не было.
— МОИ ДЕНЬГИ?! — крик вырвался из ее глотки, резкий, пронзительный, нечеловеческий. — ВЫ ПОТРАТИЛИ МОИ ДЕНЬГИ НА ЭТО?!
— Вероника, это был твой отец! — Марина встала, опершись о стол. — Ему давали три месяца, а он прожил почти два года! Два года, которые были для нас всем!
— ДВА ГОДА?! — Вероника подлетела к ней, ее красивое лицо исказила свирепая гримаса. — Вы спустили мою квартиру в Москве, мою будущую жизнь, на какие-то жалкие два года жизни умирающего старика?!
Слово «старика» прозвучало, как пощечина. Марина аж отшатнулась.
— Он не был стариком! Ему было шестьдесят и он хотел жить! Он хотел увидеть твою свадьбу, твоих детей!
— Каких детей? О чем ты вообще? — Вероникин голос стал холодным, шипящим. — Благодаря вам у меня теперь даже нормального шанса устроить жизнь не будет! Я рассчитывала на эти деньги, уже смотрела варианты! А вы… вы просто украли их у меня! Вы украли мое будущее! Отец, в принципе, получил по заслугам! За то, что позволил все на себя потратить! Ну, умер бы раньше, и все были бы спокойнее! И ты бы уже отрыдалась, и у меня была бы квартира!
Марина смотрела на дочь и не узнавала ее. Не узнавала ни черт этого лица, искаженного злобой и алчностью, ни звука этого голоса. Она видела перед собой чужого, враждебного человека, который пришел плясать на костях ее мужа и топтать их с ним любовь, их жертву, их общую жизнь.
Она не думала. Тело двинулось само. Шаг вперед, короткий замах — и ее ладонь со всей оставшейся в ней силой обожгла щеку дочери. Звук был негромкий, сухой, но он, казалось, разнес вдребезги любовь к дочери.
Вероника ахнула, схватилась за щеку. В ее глазах не было боли, только ненависть.
— Ты… ты меня ударила?
— Да. И выгоняю. Вон! — Марина указала на дверь. — Собирай свои вещи и уезжай в свою Москву. Живи своей жизнью. Ты для меня больше не дочь.
— Ты сошла с ума! Это мой дом!
— Дом там, где тебя любят и ждут. Здесь тебя больше никто не ждет. Здесь жила моя дочь, а она, похоже, умерла. Или никогда не существовала. Уезжай, Вероника, пока я не вызвала полицию.
Они стояли друг против друга несколько секунд — изможденная, поседевшая женщина с горящими глазами и красивая, разъяренная девушка с алым пятном на щеке. Потом Вероника резко развернулась, влетела в свою комнату. Через пятнадцать минут она вышла с дорожной сумкой, не глядя на мать.
— Ты об этом пожалеешь, — бросила она в пространство, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
Марина медленно подошла к окну, отдернула штору. Увидела, как дочь, не оглядываясь, садится в такси. Машина тронулась, свернула за угол и исчезла.
В квартире воцарилась тишина. Марина обошла комнаты. Заглянула в опустевшую комнату дочери, где на полу валялась забытая резинка для волос. Прошла в спальню, села на край кровати, на которой умер ее муж. Потом ее взгляд упал на старую икону в углу. Лик богородицы был темным, неразличимым в сумерках.
Она не чувствовала ни гнева, ни отчаяния. Только холод, проникающий в самое нутро. Она отдала все: веру, надежду, любовь, деньги, силы. Ради мужа, ради дочери. Теперь у нее не осталось ничего и никого.
Марина вернулась в комнату, села в кресло Олега, в котором он любил читать Веронике сказки. Включила на телефоне его голос — единственную сохраненную запись. Обняла себя за плечи, закрыла глаза и стала просто слушать. Снаружи стемнело, зажглись фонари, пошел снег — первый снег той зимы. А в пустой квартире звучал смех человека, которого больше не было, и плакала женщина.
Автор Ирина Ас.