— Валентина Семёновна, а вы уже приглашение на свадьбу получили? — спросили меня утром сразу трое пациентов.
Я даже градусник из рук чуть не выронила. Стеклянный, старенький, он звякнул о край металлического лотка, но, слава Богу, не разбился.
— На какую ещё свадьбу? — спрашиваю, а сама очки на переносицу поправляю.
Люди переглянулись так, будто это я последняя в нашем Заречье узнала самую важную новость. Петровна, что с радикулитом пришла, аж крякнула от нетерпения, поправляя пуховый платок на плечах.
— Как на какую? Василия и Нины Петровны. Осенью вроде расписываться собрались.
И вот тут я окончательно растерялась. Опустилась на свой скрипучий стул, руки на шершавую клеенку стола положила. Потому что ни Василий, ни Нина Петровна о своей будущей свадьбе тогда ещё даже не подозревали.
Ох, знаете, дорогие мои, как у нас бывает? Слово, оно ведь как воробей: вылетит — не поймаешь. А уж если это слово кому-то на благодатную почву любопытства упадет, то к вечеру из воробья такой павлин вырастет, что диву даешься.
К обеду слух уже разлетелся по всем дворам, перемахнул через речку и осел в соседней Ольховке. У старого колодца, где вода всегда ледяная бабы обсуждали, какое платье невеста наденет. На почте, под гул старого вентилятора, спорили, где будут отмечать — в избе потеснятся или столы прямо в саду под яблонями поставят. А возле сельпо баба Люба уверяла всех, божась и крестясь, что лично видела, как жених провожал невесту домой после дождя и бережно поддерживал под локоток у лужи.
Самое странное было то, что ни одного настоящего доказательства ни у кого не находилось. Никто их за руки не ловил, никто долгих взглядов не перехватывал.
Но свадьба в разговорах людей становилась всё более реальной. Люди уже мысленно и холодец варили, и гармониста выбирали.
А вечером, когда я уже собиралась закрывать медпункт, ко мне пришёл сам Василий.
Тенью скользнул в дверь. Кепку свою замусоленную в руках мнет, переминается с ноги на ногу. Пахнет от него сеном, вечерней сыростью и махоркой.
— Семёновна, вы мне объясните, что происходит? — спросил он с таким видом, словно его в розыск объявили, а он и сам не знает, за какую вину.
Смотрю я на него, и душа сжимается. Василия у нас все знали. Тихий, спокойный мужик пятидесяти пяти лет. Всю жизнь проработал пастухом. Лицо ветрами обдутое, морщины глубокие, а глаза… глаза чистые, как у ребенка. Никогда ни с кем не ссорился, голоса не повышал. После смерти матери жил один в небольшом доме, что окнами в поле смотрит.
Женат он никогда не был.
Не потому что характер тяжёлый или внешностью не вышел. Просто как-то жизнь мимо прошла. Знаете, как бывает: всё откладываешь на потом, всё кажется, что настоящее счастье еще впереди, а пока надо дела делать. Сначала родителей досматривал, мать у него долго лежала. Потом работа от зари до зари. А потом… потом просто привык к одиночеству. Сроднился с тишиной в избе.
А Нина Петровна жила через два дома от него.
Вдова. Женщина добрая, хозяйственная. Зайдешь к ней во двор — ни соринки, а из кухни всегда пирогами пахнет. Её муж умер несколько лет назад, сердце не выдержало. Дети давно выросли, уехали искать счастья в большие края, приезжали редко.
Жили Василий и Нина по-соседски.
Если зимой завьюжит, снегом дорожку до калитки заметет — Василий молча выйдет со своей широкой деревянной лопатой, и себе прочистит, и ей. Если нужно воды натаскать из колодца или сумки от автолавки донести — всегда поможет.
Ничего особенного. В деревне так принято, мы тут все друг за друга держимся. По крайней мере, так считали они сами.
Позже выяснилось, как всё началось. Батюшки, до чего ж нелепо!
Нина Петровна стояла в сельпо. День был жаркий, духота стояла предгрозовая. Она отсчитала деньги, расплатилась за муку и кивнула в угол, где еще со вчерашнего привоза лежали тяжеленные мешки.
— Тонечка, ты мой мешок пока вон там, в сторонке, придержи, ладно? Никому не отдавай, — вздохнула Нина, вытирая испарину со лба. — Хорошо, что Василий по-соседски выручает. Обещал с работы мимо идти — заскочить да на своей тележке до дома мне его довезти. Самой-то уж никак не потянуть.
Обычный разговор. Житейский.
Но рядом, у прилавка с хлебом, стояла дачница Зинаида Егоровна. Женщина она, в общем-то, не злая, но новости собирать любила больше, чем грибы после дождя. У неё от чужого слова уши словно локаторы разворачивались.
Уже через час, гремя пустыми ведрами у колонки, Зинаида рассказывала соседке:…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >