Сижу я как-то в своем медпункте. За окном зябко, ноябрьский ветер гоняет по двору прелые листья, а у меня хорошо, спокойно. В печке поленья потрескивают, отдавая жар старым кирпичам. Сижу, документы заполняю, никого не жду.
И тут скрипнула тяжелая входная дверь, впуская клуб прохладного воздуха. На пороге появилась наша Танюша.
— Семёновна, — говорит тихонько, присаживаясь на краешек старого деревянного стула. — Ты мне капель каких-нибудь успокоительных накапай. Стучит в груди так, что дышать невмоготу, того и гляди выскочит.
В медпункте пахло сушеной ромашкой, корвалолом и старыми бумажными картами. За окном накрапывал мелкий осенний дождь, барабаня по жестяному подоконнику. Я налила в граненый стакан теплой воды из чайника, накапала лекарства и молча пододвинула ей.
Это была Танюша наша. Женщина работящая, тихая. С мужем-то у неё жизнь не задалась — непутевый он оказался, всё больше на дно граненого стакана заглядывал. Вот Танюша и выставила его за дверь, когда Пашка еще под стол пешком ходил. Так одна парня на ноги и поднимала. Крепкую избу они с сыном держали, огород большой, корову. Пашке уж за тридцать перевалило, на ферме нашей местной работал, мужик видный, да всё не женился — всё при матери. Танюша на себе давно крест поставила: платочек повяжет, телогрейку накинет — и в хлев. Какая уж там любовь, когда внуков пора ждать.
А тут, знаете, дорогие мои, как снег на голову — приехал к нам в Заречье новый ветеринар. Владимир.
Мужик он был основательный, спокойный. Лет под шестьдесят, волосы с проседью, глаза умные, с грустинкой. Судьба его, сказывали, побила крепко — один на белом свете остался, вот и перебрался к нам в глубинку, поближе к земле да к скотине.
Как-то по весне корова у Татьяны занедужила. Вызвали Владимира. Он Зорьку-то на ноги быстро поставил, а сам… сам стал под разным предлогом на Татьянин двор заглядывать, пока Пашка на работе. А то и просто сядет на лавочку под старой яблоней, что у крыльца растет, и рассказывает ей что-то тихим, густым голосом.
Танюша рядом с ним расцветать начала. Глаза заблестели, платок на плечи стал ложиться не старушечий, темный, а светлый. Смеяться начала.
Да только Пашка, сын её, эту перемену в штыки принял.
Ох, и денек выдался, когда он узнал, что ветеринар к матери свататься надумал! У Пашки аж лицо потемнело от злости. Он ведь как рассуждал: мать — она только его. Старая уже, куда ей наряжаться да с чужим мужиком лясы точить? Да и страх в нем говорил, мол, охотник этот Владимир за их крепким хозяйством.
— Ты, Семёновна, скажи ему, чтоб не ходил к нам! — кричал мне Пашка как-то у сельпо, переминаясь в грязных резиновых сапогах. — Чего ему надо? Дом наш приглянулся? Или чтоб мать на старости лет ему портянки стирала? Не пущу на порог!
— Эх, Паша, Паша, — вздохнула я тогда, глядя на его сжатые кулаки. — Не добро чужое ему нужно, а тепло человеческое. Мать твоя живая женщина, не прикроватная тумбочка, чтоб всю жизнь в углу стоять.
Но где там! Молодость — она ведь глухая бывает. Начал Пашка ветеринару пакости делать. То инструмент его во дворе пнет, то при мужиках у автолавки грубостью осыплет. А однажды и вовсе со двора выгнал, чуть ли не с кулаками бросился.
Владимир только посмотрел на него тяжело, спорить не стал. Собрал свой чемоданчик, кивнул Татьяне, которая на крыльце стояла ни жива ни мертва, и ушел.
С того дня в Татьянином доме поселилась ледяная тишина. Пашка ходил гоголем, считал, что мать от беды спас. А Татьяна… Татьяна начала гаснуть. Как та яблоня во дворе — вроде весна, а листья сохнут и опадают. Она не плакала, не ругалась с сыном. Просто замолчала.
Оказалась бабонька меж двух огней. И сына любит больше жизни, и душа к Владимиру тянется так, что не оторвать. Это ведь только в кино легко выбор сделать, а в жизни — кого ни выбери, по живому резать придется…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >