Корова переступила в стойле, тяжело перенесла бок, и Арина успела отнять подойник, прежде чем Майка опустила в него ногу. Молоко колыхнулось, по краю пошла пена. На дворе ещё стояла та чёрная осенняя темень, когда не разобрать, утро уже или всё ещё ночь, и только по тому, как мычали коровы и как тянуло от реки сырым холодом, было ясно — пора.
Девушка доила, прислонясь лбом к тёплому коровьему боку. Руки делали своё сами, без неё, привычно и ровно, а сама она ещё досыпала стоя, как умеют только те, кто встаёт раньше всех. На телятнике она была за доярку, уборщицу и за сторожем разом — так уж повелось, что на сироту вешали то, чего не хотели брать другие, и она брала, потому что отказываться было незачем.
К свету она уже вынесла навоз, разнесла пойло телятам, обмыла подойники и составила их вверх дном на жердь у стены. Вышла во двор — а там бабы уже сходились, кто с коромыслом, кто так, языком молоть до работы.
— Аринушка, ты, что ли, опять одна всё перетаскала? — окликнула её Настасья, грузная, с красным от ветра лицом. — Бригадир-то совесть когда найдёт?
— Да чего там, — Арина повела плечом. — Не переломилась.
Она не любила этих разговоров. Бабы у колодца стояли кучкой, и она, проходя с пустыми вёдрами, услышала, как голос притих, — а это всегда означало, что говорят про тебя.
— Хорошая девка, — донеслось от Настасьи, уже вполголоса, для своих. — Работящая, чего уж. Да только кому такая нужна-то. Ни кола, ни двора, ни родни. Голая.
— Голая и есть, — поддакнула другая, помоложе. — С лица воды не пить, а в дом-то что она принесёт? Себя да платок.
Арина набрала воды, разогнулась. Слышала всё до слова. Лицо держала ровным — этому она выучилась давно, ещё у тётки Прасковьи, в чьём дому росла из милости и где плакать было нельзя, потому что слёзы тётка считала господской выдумкой и за них наказывала пустой миской.
Вёдра оттягивали руки. Она пошла к телятнику, и вода качалась в такт шагам, и каждый шаг отдавался в спине, наработанной с пяти утра. Бабы за спиной уже говорили про другое — про чью-то корову, про сноху, про дрова. Про Арину забыли так же легко, как вспомнили. Это и было самое привычное: про неё говорили мимоходом, как про погоду или про межу, — обсудят и забудут.
***
Тимофей подъехал на телеге к полудню — возил с поля последние мешки, и дорога шла мимо телятника. Завидев Арину, которая тащила от сарая охапку соломы, придержал лошадь.
— Стой, куда столько разом, — сказал он, спрыгивая. — Надорвёшься.
— Не впервой.
Он всё равно забрал у неё половину, прошёл следом, свалил солому, где она показала. Лошадь стояла, мотала головой от слепней, хоть и осень. Тимофей был из тех парней, которых в деревне зовут крепкими: не криклив, не пьющ, в работе ровен, у Раисы Фёдоровны в дому всё держалось на нём да на её строгости. Девки на него поглядывали, и матери девок поглядывали ещё внимательнее.
— Молоко-то нынче хорошо идёт? — спросил он, не зная, о чём ещё.
— Идёт. Майка вот ногой чуть не сшибла.
— Норовистая она у вас.
— Скотина не виновата. Темно, она и пугается.
Постояли. Тимофей всё медлил браться за вожжи. Арина чувствовала это его медление. От него шло тепло — не то жалостливое, бабье, а спокойное, мужское, от которого не хотелось отступать. Но за теплом этим Арина по привычке ждала подвоха. Жизнь её научила: как только начнёт казаться, что вышло на хорошее, тут-то и напомнят, где твоё место.
— Ну, — сказал он наконец. — Поеду. Мать ждёт.
— Поезжай.
Он влез на телегу, тронул. Отъехал, обернулся. Арина уже снова взялась за солому и не видела, а он смотрел, пока поворот не закрыл телятник.
***
Раиса Фёдоровна сына встретила во дворе, по лицу прочла всё, что надо, — на то она и мама.
— Опять у телятника стоял?
Тимофей молча распрягал.
— Я тебе, сынок, плохого не желаю, — сказала она, забирая вожжи. — Девка она и впрямь не худая. Руки золотые, язык на привязи. Тут не отнимешь.
— Так чего тогда?
— А того. — Раиса Фёдоровна повесила хомут на гвоздь, обернулась. — Душа хорошая — это, сынок, в первый год хорошо, пока сыты. А дом ставить чем? Корову заведёшь — приданого нет. Изба прохудится — родни нет, чтоб помогли. Заболеешь — кто за ней, за вами, встанет? Сирота за сироту не встанет, у ней самой никого.
— Мам.
— Не маманькай. Я свой век хозяйкой прожила, я цену каждой тряпке знаю. Она говорила без злобы, ровно, будто считала на счётах. — Возьмёшь голую — деревня языками заклюёт. И тебя, и её, и меня заодно. Жена — это не только мила. Жена — это родня за спиной, это рука, на которую обопрёшься. А у ней что за спиной? Ветер.
Тимофей стоял, опустив голову. Сказать матери поперёк он не умел — не потому, что трус, а потому, что многое в её словах было правдой, и эту правду он не знал, чем перебить. Знал только, что Арина ему люба, а это слово против хозяйственного материнского расчёта весило мало.
— Ничего я ещё не решил, — сказал он.
— Вот и не решай сгоряча, — кивнула мать и пошла в избу. На крыльце, не оборачиваясь, добавила: — Подумавши решай. С холодной головой.
***
К концу недели по деревне уже шло. Где зародилось — не сыскать, такие вещи рождаются сами, как плесень в сыром углу: будто бы Раисин Тимофей на сироту заглядывается, будто бы дело к сватовству, будто бы Раиса Фёдоровна костьми ляжет, а голую в дом не пустит.
Говорили у колодца, говорили на телятнике, говорили в очереди в лавку.
— Слыхали? Тимофей-то Раисин — за Аринку.
— Да ну. Раиса удавится.
— И правильно сделает. Куда ему сироту. Что она в дом-то принесёт.
— А может, по любви.
— По любви корову не подоишь.
Арина это знала. До неё доходило обрывками — то взгляд лишний, то смешок, то баба замолчит на полуслове. И каждый раз внутри что-то опускалось. Не за себя ей было стыдно — к себе она привыкла. Стыдно было оттого, что её жизнь снова разложили, как товар на прилавке, и щупают, и приценяются: годна, не годна, что за ней дадут, что возьмут. Она для них была не человек, а вещь сомнительной цены, которую можно вертеть в руках и обсуждать вслух при ней же.
Она держалась. Доила, носила, кормила телят, мыла полы в конторе по субботам за трудодни. Только по вечерам, оставшись в своей каморке при тёткином доме, сидела дольше обычного у печи и глядела в темноту.
***
Дарья приехала в субботу, под вечер, когда солнце уже легло за лес и деревня сходилась с работ.
Телега была чужая, нанятая, видать, на станции, — лошадь незнакомая, возница незнакомый. А на телеге, поверх соломы, стоял сундук, окованный по углам, и были увязаны узлы, и сидела прямо, как на лавке в гостях, женщина лет шестидесяти, в добротном тёмном полушалке, с лицом строгим и нездешним.
Телега встала посреди улицы. Бабы, что были у колодца, замерли с коромыслами. Женщина оглядела дома, спросила возницу о чём-то, потом окликнула первую попавшуюся девчонку:
— Скажи-ка, милая, где тут Арина живёт. Сирота. У Прасковьи которая.
Девчонка показала. По улице будто ветер прошёл — головы повернулись, шёпот пополз от двора к двору. Чужая. К сироте. С сундуком.
Арину привели с телятника — прибежала соседская девочка, выпалила, что её какая-то баба спрашивает, важная, с возом. Арина шла и не понимала. К ней никто никогда не приезжал. Не было такого человека на свете, кому она бы понадобилась настолько, чтоб ехать со станции на нанятой телеге.
Женщина слезла сама, отказавшись от руки возницы. Встала перед Ариной, оглядела её всю — с ног, в чужих подшитых валенках, до головы, повязанной старым платком, — и что-то дрогнуло в строгом её лице.
— Вот ты какая, — сказала она тихо. — На мать свою и не похожа. В отца, видать.
Арина стояла, не зная, что отвечать. Народ собирался кругом — будто бы по делу мимо шли, а сами всё ближе.
— Дарья я. Никитична, — сказала женщина. — Матери твоей знакомая давняя. Издалека еду. К тебе.
— Ко мне? — Арина только и смогла.
— К тебе. Куда ж ещё. Дарья обернулась к вознице: — Заноси.
— Давно собиралась, — сказала Дарья, будто оправдываясь не перед Ариной, а перед собой. — Всё откладывала. То одно, то другое, то ноги. А нынче поняла — тянуть некуда, помру и не доеду. Где ты, мне ещё мать твоя сказывала, в какую деревню тебя свезли. Я и держала в уме все эти годы.
Арина молчала. Про мать ей говорить было нечем — не помнила почти.
Возница с мужиком, что подошёл подсобить, сняли сундук. Тяжёлый — несли вдвоём, кряхтя. За сундуком — узлы.
— Где у тебя угол-то? — спросила Дарья.
Угол у Арины был один — каморка за печью в тёткином дому. Туда сундук и внесли, едва протиснули в дверь. Тётка Прасковья металась рядом, не зная, кланяться гостье или гнать, — но при сундуке и при чужих смелых глазах гнать не посмела.
***
Сундук открыли при свете лампы. Народ в избу набился — кого звали, кого нет, но в деревне на такое не зовут, само сходится.
Дарья откинула крышку. И стала вынимать.
Полотна — холщовые, ладно свёрнутые, белёные. Стопка наволок. Две подушки, тугие, перо к перу. Отрез ситцу в мелкий цветок — на платье. Отрез потемнее — на будни. Скатерть. Полотенца с краснотканым узором по концам. Посуда, увязанная в тряпьё: миски, кружки, чугунок поменьше, чугунок поболе. На самом дне — пара тёплых платков и валяные коты, новые, ненадёванные.
Бабы ахали в голос. Собрано было не вдруг и не на показ — без шёлку, без бус, — а по годам, видать: где холстина свежая, а где уж лежалая, слежавшаяся в стопке, будто годами её перекладывали с места на место да ждали часу. Рукой собиралось, которая знала, что нужно в дому молодой бабе и без чего ей будет худо.
— Это всё — тебе, — сказала Дарья. — Копила. Думала, мать твоя сама заберёт, тебе передаст. Не дождалась я её. Ну так сама довезу.
Арина стояла над раскрытым сундуком и не двигалась. Думали — заплачет от радости, кинется. А ей стало страшно. За свой век она научилась брать только малое, только то, без чего не выжить. А тут перед ней открыли целый сундук добра и сказали — твоё. И первое, что поднялось в ней, было не счастье, а недоверие. Даром такого не дают. За таким всегда стоит цена, которую после спросят.
— Я… за что? — выговорила она. — Чем я заслужила. Я вас не знаю, тётенька.
— Не за что. И не заслужила, — сказала Дарья ровно. — Должна я. Бери да молчи покуда.
Кому должна, за что должна — не сказала. Закрыла крышку, села на сундук сверху, будто заняла своё, и оглядела избу так, что половина народу сразу нашла, куда идти.
***
К утру вся деревня знала: к сироте приехала чужая баба и привезла сундук с приданым. И тут уж заговорили на разные лады.
Одни ахали — повезло девке, с неба свалилось. Другие завидовали молча, поджав губы: у самих дочки на выданье, а приданое по нитке собирали. А третьи сразу почуяли неладное.
— Приданое, бабы, чистое приданое, — поджимала губы одна. — Под свадьбу собрано.
— Да какая свадьба, сватался кто к ней?
— А то не видно, к чему идёт. Тимофей-то Раисин неспроста у телятника топчется. Вот баба и подоспела — место девке готовить.
— С чего бы это, — рассуждала Настасья у колодца. — Чужая баба, через полсвета, сироте — сундук. Не бывает так. За добром всегда что-то стоит.
— Может, родня тайная.
— Может, и родня. Только отчего ж тогда молчали все годы, а как девка на выданье — так и объявились?
— А я слыхала, — встряла молодайка, понизив голос, — будто за матерью Аринкиной что-то водилось. Будто неспроста она тут одна-одинёшенька померла, без своих. Может, баба эта грех какой замаливает.
Шептали и так, и эдак: что приданое чужое, краденое чуть ли не; что Дарья хочет сироту срочно с рук сбыть, оттого и место ей покупает; что в прошлом покойной Арининой матери была беда, о которой в деревне знали, да помалкивали. Чем дальше, тем больше прирастало небылицами. Арине от этих разговоров было ещё хуже, чем от прежних. Раньше её жалели за бедность, а теперь подозревали — будто она с этим сундуком чего худого в деревню принесла.
***
Дошло и до Раисы Фёдоровны. Принесла соседка — пораньше прибежала, чтоб первой.
Раиса выслушала, поставила чугун, села.
Весь её главный довод против Арины был — голая, ничего за ней. А тут на тебе: сундук, приданое крепкое, и баба приезжая, что встала за сироту, как родная сторона встаёт за невесту. Выходило, Арина уже и не бесприданница. Это сбивало с толку.
Но не порадовало. Раиса Фёдоровна была не из тех, кого добром купишь. Чем дольше сидела, тем сильнее в ней поднималось своё, хозяйское, недоверчивое.
— Что-то тут не так, — сказала она вслух, хотя в избе была одна. — Годы молчали. А как сватовством запахло — так и сундук, и сватья откуда ни возьмись.
Она не знала, чего теперь бояться больше: что у сироты так и нет ничего, или что за этим внезапным добром прячется старая беда, которую вместе с приданым внесут к ней в дом.
***
Тимофей пришёл к Арине вечером того же дня. Один. Деревня уж легла языками отдыхать.
Нашёл её во дворе — Девушке не сиделось в избе и она вышла к поленнице, делать вид, что прибирает дрова.
— Слыхал я, — сказал Тимофей. — Про приезжую. Про всё.
— Все слыхали.
— Ты не думай, что говорят. Мне что наплетут — то и забуду. Мне до тебя дело, а не до того, чего за тобой дают или не дают.
Слова были хорошие. Арина их и ждала, и боялась. Постояла, перекладывая полено из руки в руку.
— Слово-то доброе, Тимофей, — сказала она. — Да слово — оно лёгкое. Сказал и пошёл. А ты вон матери поперёк двух слов не сказал ещё.
Он смолчал. Тут крыть было нечем, и оба это знали. Арине не ласку надо было — ласку ей сегодня цельный сундук навезли. Ей надо было увидеть, что он встанет, когда станет трудно. А он пока только приходил вечером, когда народ спал, и говорил, что ему всё равно на них.
— Я созрею, — сказал он негромко. — Дай срок.
— Дам, — сказала Арина. — Куда ж я денусь.
Он ушёл. Она ещё постояла у поленницы, глядя ему вслед, потом собрала охапку и понесла в избу — топить всё же надо было, гостья в дому…
Народ разошёлся за полночь — кого вытолкала Дарья глазами, кто сам ушёл, наговорившись досыта. В каморке остались двое: Дарья на сундуке, Арина у погасшей печи.
Спать девушка не могла. Ворочалось одно: кто эта баба, откуда взялась, за что ей, сироте, целый воз добра. Спросить боялась, а молчать не выходило.
— Тётенька… Дарья Никитична. Вы матери моей кто? — выговорила наконец. — Сестра? Родня?
— Не родня. — Дарья стянула с головы полушалок, повесила на угол сундука. — Знакомая. Давняя.
— А долг-то этот… за что? Я ж вас впервой вижу.
— Вижу, что не терпится. — Дарья поглядела на неё устало. — Только я с дороги, кости гудят. И ты с пяти утра на ногах, не слепая я. Давай на свету. Никуда я теперь не денусь — не за тем ехала, чтоб от тебя бегать.
Арина кивнула, но не отступила.
— Хоть скажите — какая она была. Мне про неё одно худое сказывали. Приблудная, мол. Пропащая.
Дарья помолчала. В темноте лица было не разобрать, один голос.
— Приблудная… Кто тебе это пел, тот её и не знал. А кто она была — про то завтра. Долгий разговор, не на ночь. Ложись.
И легла сама — не раздеваясь, поверх узлов, подложив руку под щёку.
***
Утро было серое, с ледком по лужам. Арина выгоняла телят со двора и по тому, как смолкли бабы у колодца при её появлении, поняла: за ночь про неё переговорила вся деревня.
На телятнике её уже ждала Настасья — пришла загодя, чего за ней сроду не водилось.
— Аринушка, а правда сказывают, баба-то к тебе с целым возом? Сундук, говорят, окованный.
— Привезла сундук, — Арина не обернулась, цедила пойло телятам. — Не краденый, не бойся.
— Да я что, я по-доброму. — Настасья пристроилась у жерди, сложила руки под грудью. — Только сама посуди. Чужой человек, через полсвета, сироте — добро. Я вон родную племянницу замуж выдавала, по нитке три года собирала. А тут — нá тебе, готовое. Где ж это видано.
— Видно, у людей по-разному.
— По-разному, — согласилась Настасья охотно, будто только того и ждала. — Вот и я говорю бабам: поглядим, чем оно обернётся. За таким добром цена ходит. Сегодня привезли, а завтра спросят.
Сказала и пошла, довольная, что первой всё выложила.
Арина разносила пойло, и руки делали своё, а внутри сидело сказанное. Раньше её жалели — жалость была привычная, как старая мозоль. Теперь начали рассматривать: откуда, за что, не прячет ли худого.
***
Дарья осталась у Прасковьи — больше негде. И в первый вечер Прасковья к гостье липла: то самовар поставит, то лучшего чаю достанет, то подвинет табурет поближе к печи — продрогла, чай, с дороги, Дарья Никитична.
Наутро ласка её обернулась другим. Прасковья ходила вокруг сундука, что внесли в Аринину каморку, заглядывала, мерила глазом — большой, окованный, тяжёлый.
— Добра-то навезла, — сказала она Дарье за чаем. — На троих хватит. А девка одна.
— Девке и собрано, — отозвалась та ровно.
— Оно так. — Прасковья пригубила, поставила кружку. — Только девка-то у меня выросла. С пяти годов держу. Кормила, обувала, обстирывала. Думаешь, легко лишний рот в дому? Я её не корю, работала она, чего там. А всё ж мой хлеб ела, мой угол грела.
Дарья глянула на неё — спокойно, в упор.
— К чему ведёшь, Прасковья?
— Да ни к чему, — та сразу пошла на попятный, замахала рукой. — Так, к слову. Что вырастить сироту — не приведи бог кому.
Но Дарья уже услыхала, к чему. И запомнила.
***
В обед, когда телят управили, Дарья пришла на телятник. Постояла в дверях, оглядела, как Арина ворочает солому, и сказала:
— Передохни. Я обещалась — на свету. Вот и пришла.
Сели на перевёрнутые вёдра у стены. Дарья достала из-за пазухи узелок, развернула. В тряпице лежало полотенце — простое, холщовое, с краю начатый узор: красная нить, петли неровные, строчка то гуще, то реже, будто рука училась или спешила.
— Глянь. Узнаёшь руку? Нет. Откуда тебе. — Дарья разгладила полотно на колене. — Это мать твоя вышивала. Мария. Не дошила.
Арина взяла край полотенца. Пальцы у неё были в работе с пяти утра, грубые, а тут она трогала нитку осторожно, будто боялась стереть.
— Я мать-то и не помню, — сказала тихо. — Лицо не помню. Мне говорили — приблудная была, померла одна, родни не оставила. Голая, как я.
— Врали, — сказала Дарья коротко. — Или не знали. Мать твоя не приблудная была. Тихая, верно. Слова лишнего не скажет. А чтоб слабая — нет. Я через неё и выжила.
— Как это?
Дарья помолчала, глядя в дверной проём, на серый двор.
— Жила я тогда не тут, в другой стороне. Мужик мой на заработки подался, да и сгинул на год — ни письма, ни денег. А у меня дитё на руках, мальчонка, и в дому — мышь повесилась. Зима. Соседи свои, у всех своё горе, никто не глянет. А Мария — чужая мне была поначалу, мимо шла. Глянула, как мы с дитём пропадаем, и осталась. Холстины принесла. Молока носила, пока ребёнок на ноги не встал. Раз зерно от учётчика прятать помогла — а это, сама знаешь, не шутка по тем годам. Не вещами она меня спасла, Арина. Тем спасла, что не прошла мимо, когда все прошли.
Девушка слушала, не поднимая глаз от полотенца.
— Я ей сказала: отдам. Чем смогу, а отдам. Она засмеялась — не надо, говорит, сочтёмся на том свете. А я думала, что долг мне надобно отдать. Откладывала. То хворь, то денег нет, то ехать боялась. А она возьми да помри — рано, не старая ещё. Перед уходом только и успела весть подать: дочку, мол, увезли к дальней родне, в какую деревню. И просила — если придётся когда, не дай девке вырасти с мыслью, что она никому не нужна.
Дарья повернулась к ней.
— Вот и весь мой долг. Не деньги это. Я и тянула-то оттого, что деньгами его не закрыть. Думала: живёт девка как-нибудь. А «как-нибудь» — оно вон какое. — Она кивнула на чужие подшитые валенки на Арининых ногах. — Поздно я. Ты уж выросла на чужом хлебу да чужом холоду. Не оправдываюсь. Виновата, что поздно.
Арина сидела, держа полотенце на коленях. В груди было непонятное — не радость и не горе. Матушка была. Настоящая. Думала о ней. Эта мысль не помещалась сразу, и Арина дышала через раз, чтоб не расплескать.
— Не плачешь, — заметила Дарья.
— Я разучилась, — сказала девушка. — У тётки за слёзы миску отнимали.
Дарья ничего не ответила. Только накрыла её руку своей.
***
К Прасковье слухи стекались, как вода в низину, и она прикидывала своё. Чем больше глядела на сундук, тем складнее у неё выходило.
Выгадывала, когда Дарьи нет в избе. В тот день гостья ушла на телятник, и Прасковья зашла в каморку будто между делом:
— Платок-то у тебя серый, тёплый. Дай поносить до весны. Мой облез, а тебе их вон сколько.
Арина растерялась. Сказать «нет» женщине, у которой прожила пятнадцать лет, у неё язык не поворачивался — с детства вбито было, что она тут всем обязана и просить ей не положено, а отказывать и подавно.
— Возьмите.
К вечеру Прасковья в этом платке вышла к колодцу, при бабах, и тут же, ни к кому будто, обронила:
— Дарья-то привезла, привезла. А кто девку пятнадцать лет растил — тому что? Спасибо да поклон? Хлеб нынче не даровой.
Слово это бабы унесли тёплым, и к ночи оно ходило по деревне в новом виде: будто Прасковья сироту подняла, а сирота с приезжей делят добро и старуху обходят.
***
Дарья платок углядела сразу, как воротилась, — серый, свой, на Прасковьиных плечах. Смолчала при чужих. А ввечеру, оставшись с Ариной, спросила:
— Ты ей платок отдала?
— Поносить просила.
— Поносить. — Дарья усмехнулась невесело. — Завтра чугунок попросит, послезавтра отрез. Слушай меня, — сказала Дарья негромко, но так, что Арина подняла глаза. — Я этот сундук пятнадцать лет собирала. По холстине, по миске. Не Прасковье в утеху и не за то, что она тебя держала. Тебе — к твоему дому, к твоей жизни. Будешь по платку раздавать «за доброту» — раздашь всё, и опять станешь голая, и опять тебе скажут: что с тебя взять.
— Так ведь жила я у ней. Ела.
— Ела — и работала с пяти годов, как лошадь. — Дарья сказала это твёрдо. — Сочтёмся, коли так пошло. Ты ей пятнадцать лет руки гнула — а она тебе угол да обноски. Кто кому должен — это ещё посмотреть. Только нечего тут считать. Милость, за которую после платят, — это не милость была, Арина.
Девушка молчала.
***
До Раисы Фёдоровны всё дошло — и про сундук, и про то, что Прасковья на приданое заглядывается, и про новые шепотки. Она выслушала, поставила чугун, подумала. А подумавши, надела чистый платок и пошла сама — не к Прасковье, к Дарье. Чего гадать по чужим языкам, когда можно поглядеть человеку в глаза.
Сошлись у Прасковьина крыльца. Прасковья было сунулась посадить, угостить, но Раиса повела разговор так, что та скоро смолкла и отошла к печи — слушать.
— Я напрямик, — сказала Раиса, садясь. — Сын мой к твоей Арине приглядывается. Дело, может, к сватовству. Мне в дом кота в мешке брать не с руки. Так я спрошу, а ты ответь.
— Спрашивай, — сказала Дарья.
— Что за долг? Почему сундук? И отчего пятнадцать лет молчала, а нынче приехала — аккурат как девка на выданье? Со стороны-то нехорошо глядится.
Дарья кивнула — мол, верно глядится.
— Долг материн. Мать её меня от голодной участи отвела, когда я с дитём одна осталась. Я обещалась отдать — не успела при ней, она померла рано. Вот и довезла, чем должна. Что поздно — моя вина. А что аккурат к свадьбе — так это не я подгадала. Это вы тут к свадьбе повели. Я-то ехала не место ей у тебя в дому покупать.
— А что ж за матерью её водилось? — спросила Раиса прямо. — Говорят, неспроста она тут одна померла.
— Говорят много. — Дарья глянула спокойно. — Что водилось — то её. Девка за мать не ответчица. А худого за Марией не было, в том я тебе крест дам. Бедность была. Это ныне грех, что ли?
Раиса помолчала. Перед ней сидела не побирушка и не плутовка, что место сироте торгует, — сидела баба с прямой спиной, что отвечала, не отводя глаз, и за каждое слово, видно было, постоять могла.
— Я ведь не из вредности, — сказала Раиса, помягче. — Сыну добра хочу. Голую брать — деревня заест. А с этакой родовой тайной — и того хуже.
— Тайны нет, — сказала Дарья. — Есть девка, что с пяти лет в работе, чужого не взяла, на люди не жаловалась. Ты её саму погляди. Сундук я увезти могу хоть завтра. А девка останется — вот ты по девке и суди.
Раиса ушла, не сказав ни «да», ни «нет». Но шла домой и думала уже не про приданое. Думала про то, что на Арину пятнадцать лет глядела вполглаза, как на сироту при телятнике, а человека в ней и не разглядела ни разу.
***
Тимофей про разговоры знал и маялся. Раньше деревня перемалывала Арину за бедность — теперь за богатство, и выходило ещё гаже. Он понимал, что одних его вечерних слов у поленницы стало совсем мало, а большего он пока не сделал, и это знание сидело в нём занозой.
Раиса с ним заговорила первой — вечером, за столом.
— Ходил я к телятнику опять, — сказал он, опередив. — И ходить буду.
— Гляди-ка, осмелел. — Мать отложила ложку. — А я тебе вот что скажу. Раньше я боялась, что голая она. Теперь другого боюсь. Молчала баба пятнадцать лет — и нá тебе, с сундуком. Где сундук, там и старая беда может лежать на дне. Не хочу я в дом чужих тайн да чужих разборок.
— Нет там беды, мам, — сказал Тимофей, и сам удивился, что сказал твёрдо. — Долг там материн, я узнавал. Арина чем виновата — что бедная? Что люди про её мать невесть что плели, пока она маленькая была? Что взрослые что-то меж собой скрывали? Она-то тут при чём.
Раиса поглядела на сына. Поперёк он ей сроду не говорил, а тут сказал — не грубо, а так, что отмахнуться не вышло.
— Ишь ты, — только и обронила. Но спорить дальше не стала.
***
В субботу бабы зашли к Прасковье — будто за делом, а на деле поглядеть на сундук, про который вся деревня гудела. Прасковья, при людях осмелев, откинула крышку — по-хозяйски, словно своё, — и вытянула отрез ситцу, того, в мелкий цветок.
— Вот этот возьму, — сказала громко, для всех. — За годы. Я её, бабоньки, с пяти годов поила-кормила. Кому ж, как не мне.
Арина дёрнулась:
— Тётя Прасковья, не надо…
И застряла. Слова не шли. Пятнадцать лет ей внушали, что просить ей нельзя, а спорить — и подавно, и теперь горло перехватило, как в детстве перед пустой миской.
Тут вошла Дарья — со двора, услыхала шум.
— Положь, — сказала она от порога. Не криком — но бабы притихли. — Это Арине привезено, к её дому. Не тебе за старое.
— За старое?! — Прасковья побагровела, прижала отрез к груди. — А ты считала, сколько я на неё извела? Пятнадцать зим! Хлеб, соль, угол, обноски! Мне за неё кто платил? Никто! Так я сама возьму, чем брать-то нечего было, а теперь есть!
И говорила она так, будто Арина не человек тут стоит, а должок, что наконец-то можно стрясти.
И вот тут Арину отпустило.
— Я у вас, тётя Прасковья, не даром ела.
Сказала тихо, но в избе стало слышно.
— Я с пяти годов воду носила, скотину прибирала, полы скребла. Что велели — всё делала. Ела не из милости — отрабатывала, каждый кусок. — Голос у неё дрожал, но она не остановилась. — А коли вы теперь за каждый тот кусок материн платок с меня взять хотите — так это не милость была. Это кабала была. Так и зовите.
Тишина встала плотная. Бабы переглянулись — такого от тихой Аринки не слыхали.
В эту минуту в дверях стал Тимофей. Зашёл по делу — мать за чем-то к Прасковье посылала, — а попал на самое. Постоял, поняв, и шагнул в избу.
— Чужое брать нельзя, тётя Прасковья, — сказал он спокойно, на всю избу, при бабах. — Сундук Аринин. Положите отрез.
И — главное — глянул на Арину так, что всем сделалось ясно, чего он у телятника топчется и за кого встал.
Прасковья поглядела на него, на Дарью, на притихших баб — и поняла, что одна осталась со своим счётом. Швырнула отрез в сундук.
— Ну и подавитесь, — буркнула. — Благодетели нашлись.
И отошла к печи.
***
Бабы разошлись быстро — разносить, что видали. Арина сидела на лавке, и её начало трясти. Не от победы — победы она не чувствовала. Впервые в жизни сказала «нет» человеку, у которого выросла, и теперь ей было разом и страшно, и стыдно, и пусто.
Дарья села рядом, обняла за плечи — и не отпустила, как тогда на телятнике.
Когда стихло, она открыла сундук, порылась и достала то полотенце — недошитое, с красной неровной нитью. Положила Арине на колени.
— Мать твоя перед уходом, — сказала Дарья, — богатства тебе не просила. И мести не просила. Одного просила: чтоб ты не выросла с мыслью, будто ты никому не нужна. Вот её к тебе слово, через меня.
Арина взяла полотенце в обе руки. И тут её отпустило совсем — заплакала, тихо, без голоса, как умеют те, кого за слёзы наказывали. Но плакала впервые не от обиды и не от стыда. Плакала оттого, что матушка у неё была, и о ней думала.
Дарья сидела рядом и не утешала. Знала: эти слёзы не унимать надо, а дать им выйти.
***
Тимофей пришёл не вечером — засветло, пока солнце ещё стояло над лесом. Вошёл во двор открыто, не глядя, кто там в окна смотрит.
— Завтра, Арина, я с матерью поговорю, — сказал он. — Всё как есть. А после — если не прогонишь — приду уже не словом. По делу.
Дарья поднялась с лавки, оглядела его с ног до головы — строго, по-хозяйски.
— Слов-то у Арины и так было довольно, — сказала она. — От тебя, от людей, от всех. А работы у неё было много, а добра мало. Так ты словами больше не сыпь. Раз сказал «по делу» — пусть будет дело.
— Будет, — сказал Тимофей и не отвёл глаз…
…ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >