Мама всегда говорила Кире:
— Если уж занесло тебя в последнюю электричку, садись ближе к началу состава. Не в хвост, не в середину, а туда, где светлее и машинист рядом. Ночь людей меняет, доченька. Одних делает тише, других — смелее, чем надо.
Кира над этим только смеялась.
Маме вечно мерещились опасности: подозрительные попутчики, скользкие ступеньки, незнакомые таксисты, плохие дороги, гроза, мокрые волосы, открытые форточки и особенно ночные поезда.
— Мам, я взрослая женщина, — отвечала Кира. — Мне двадцать восемь.
— Взрослая женщина тем и отличается от девочки, что не спорит с очевидным.
В тот вечер Кира вспомнила эту фразу уже на бегу.
Она неслась к пригородному вокзалу через мокрый снег, подол пальто лип к коленям, сапоги скользили по плитке, в сумке звенела баночка с мёдом для бабушки Пелагеи, а телефон показывал без пяти одиннадцать.
Электричка на Терновку уходила в одиннадцать ровно.
Последняя.
Если не успеть, придётся либо ночевать на вокзале, либо искать такси за такие деньги, что потом неделю питаться гречкой без масла.
А ехать надо было обязательно.
Бабушка Пелагея жила одна в старом доме на краю Терновки. Телефоном пользовалась только городским, и то через раз, потому что трубка у неё хрипела, как старый самовар. Днём соседка сказала Кире:
— Ты бы приехала, милая. Пелагея-то твоя вроде крепится, но кашляет нехорошо. И печь ей тяжело топить.
Кира собиралась выехать сразу после работы.
Но именно в этот день их отдел отмечал закрытие квартального отчёта, а начальница, Нина Валерьевна, решила, что отсутствие сотрудницы за столом — это почти личное предательство.
— Кирочка, ну хоть на час! — уговаривала она. — Ты же у нас душа коллектива.
Душой коллектива Кира себя не считала, но знала: если уйдёт, потом месяц будет слушать ледяное “ну конечно, у некоторых свои дела важнее команды”.
Она осталась.
На час.
Потом ещё на полчаса.
Потом кто-то принёс торт, кто-то включил музыку, бухгалтер Ирина стала рассказывать тост про “женщин, которые всё вытягивают”, и выбраться удалось только тогда, когда до электрички оставалось пятнадцать минут.
На перрон Кира влетела почти одновременно с составом.
Двери уже закрывались.
Она успела в последний вагон.
Едва зашла — электричка дёрнулась и потянула её в темноту.
В тамбуре пахло сырой одеждой, железом и дешёвым табаком. Кира перевела дыхание, поправила сумку и пошла искать место.
Вагон оказался неприятным.
Не опасным на первый взгляд, но таким, где женщина ночью сразу начинает держать сумку крепче.
На сиденьях развалились мужчины в рабочих куртках. Двое играли в карты на перевёрнутой коробке из-под печенья. Один спал, уронив голову на стекло. Ещё один ел что-то из пакета и смотрел на Киру слишком долго, не мигая.
— Красавица, куда путь держим? — протянул карточный.
Кира сделала вид, что не услышала.
Она прошла в следующий вагон.
Там было шумнее.
Несколько женщин в ярких платках сидели кучно, рядом стояли огромные сумки в клетку. У одной на коленях спал ребёнок. Другая что-то говорила низким быстрым голосом, перебирая пальцами чётки. В воздухе пахло сладкими духами, мокрой шерстью и семечками.
Кира хотела пройти мимо, но старуха у окна вдруг повернула голову.
Лицо у неё было тёмное, сухое, с глубокими складками у рта. Глаза — чёрные, блестящие, будто в них отражался не вагон, а совсем другое место.
Старуха посмотрела прямо на Киру и тихо сказала молодой женщине рядом:
— Эта сегодня до дома не дойдёт, если сойдёт там, куда собралась.
Кира споткнулась.
Молодая женщина в красном платке резко шикнула:
— Молчи, бабка.
Но было поздно.
Кира услышала.
Сердце неприятно сжалось.
Она всегда считала себя человеком здравым. Никаких примет, сглазов, “плохих глаз” и прочего деревенского тумана. Но одно дело не верить в мистику днём, когда вокруг офис, кофе и уведомления в телефоне. Другое — ночью, в старой электричке, среди чужих лиц, когда за окном мокрый лес и последние огни города давно остались позади.
— Девушка, проходите, не стойте, — сказала молодая в красном платке уже мягче. — Старые люди любят страшное говорить.
Кира прошла дальше.
Следующий вагон был почти нормальный.
Пахло пирожками, мокрыми варежками и чем-то домашним. У окна сидела женщина с термосом. Напротив — студент в наушниках. У двери дремала пожилая пара. Места были заняты, но хотя бы никто не смотрел на неё как на добычу.
Кира решила постоять у двери.
До Терновки оставалось четыре остановки.
И тут кто-то тронул её за локоть.
— Не сходите там.
Голос был тихий, сиплый, но настойчивый.
Кира обернулась.
Перед ней стоял старик.
Невысокий, худой, в старом сером пальто и шляпе, которая давно вышла из моды. На переносице — очки в тонкой оправе. Лицо интеллигентное, почти прозрачное, но какое-то неправильное: слишком бледное для живого человека в тёплом вагоне.
— Что? — спросила Кира.
— Я говорю: не сходите сегодня в Терновке, — повторил он. — Проедьте дальше. До конечной. Утром вернётесь.
Кира устало выдохнула.
— Простите, вы меня с кем-то спутали.
— Нет, Кира Андреевна, не спутал.
Она похолодела.
— Откуда вы знаете моё имя?
Старик часто заморгал, будто сам испугался, что сказал лишнее.
— Я слышал… вы по телефону говорили.
— Я в электричке ни с кем не говорила.
Он сжал губы.
Поезд качнуло. За окном мелькнули редкие огни полустанка.
Старик наклонился ближе.
От него пахло не лекарствами и не старостью, а чем-то странным — холодной пылью, сырой землёй и старой бумагой.
— Послушайте меня внимательно. В том вагоне женщина сказала правду. Но не всю. Нельзя сегодня ступать на платформу Терновки. Дальше лес. Дорога к кладбищу. Туман. Вы не дойдёте.
Кира заставила себя усмехнуться.
— А если я останусь в поезде, значит, всё будет прекрасно?
— Да.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
— Очень убедительно.
Она попыталась отойти, но старик внезапно схватил её за запястье.
Пальцы у него были ледяные.
Не просто холодные, как у человека с плохим кровообращением.
Ледяные до боли.
— Не сходите, — прошептал он. — Пожалуйста. Я столько ждал. Не делайте ошибки.
Кира резко выдернула руку.
— Не трогайте меня.
Студент в наушниках поднял глаза.
Старик сразу отступил.
— Простите, — сказал он уже громче. — Я не хотел вас напугать.
— Не получилось.
Она прошла к другой двери и встала ближе к пожилой паре.
Рука горела там, где были его пальцы.
“Сумасшедший, — убеждала себя Кира. — Просто городской сумасшедший. Может, пьян. Может, старик с деменцией. Может, услышал имя, когда я разговаривала на перроне. Ничего страшного”.
Но страшно было…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >