— Не ходил бы ты к ней, Ваня.
Мать сказала это вроде между прочим, снимая с верёвки задубевшие на морозе простыни. На дворе синел ноябрьский вечер, из соседских труб тянулся дым, а Иван стоял у калитки с литровой банкой мёда под мышкой.
— К кому?
— Будто не понимаешь.
— К Анне иду.
Мать вздохнула и прижала бельё к груди.
— Вот именно. Хорошая она женщина, никто не спорит. Только… порченая.
Иван медленно повернулся.
— Это кто так решил?
— Вся деревня знает. Три беременности — и ни одного ребёнка. Федька потому и ушёл. А ты молодой ещё, тебе свои дети нужны.
Иван посмотрел на правую ногу. После аварии на лесопилке колено почти не сгибалось, и ходил он с заметной хромотой.
— Значит, я тоже порченый.
— Не говори глупостей.
— А чего? У неё дети не получились — порченая. У меня нога не гнётся — нормальный. Интересная у вас арифметика.
Он вышел за калитку.
К Анне дорога шла мимо пруда, старой водокачки и двух домов, где занавески почему-то всегда шевелились именно тогда, когда проходил Иван.
К утру деревня уже знала, что он снова был у Кругловой.
Анне исполнилось тридцать два. Четыре года назад она ещё носила фамилию Фёдора Костина и была той самой девушкой, про которую на свадьбе говорили: «Вот повезло Федьке».
Потом был первый ребёнок, которого она не доносила.
Второй.
Третий.
После больницы Анна вернулась серой, похудевшей, с маленьким узелком вещей. Фёдор несколько месяцев ходил мрачнее тучи, а потом однажды вечером достал из шкафа чемодан.
Анна стояла у печки и мешала щи.
— К ней уходишь?
Фёдор застёгивал ремень, не глядя.
— Ань, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Он сел на табурет и устало потёр лицо.
— Я детей хочу.
— А я, значит, не хочу?
— Ну что ты опять…
— Нет, скажи.
Фёдор промолчал.
Этого хватило.
Через год у него в новой семье появился мальчик.
После этого деревня вынесла окончательный приговор.
Анне в лицо сочувствовали:
— Ничего, Анечка, Бог даст…
А за калиткой шептали:
— Видать, не судьба ей матерью стать.
Со временем она перестала слышать.
Работала в библиотеке при клубе, держала козу Белку, летом выращивала георгины, а зимой топила только кухню и маленькую комнату — дрова теперь приходилось экономить.
Иван впервые задержался у неё из-за калитки.
После ветра та перекосилась и закрывалась только с разбега.
Анна пнула её сапогом.
— Ещё раз — и на дрова пойдёшь.
— Ты с ней разговариваешь или предупреждаешь меня?
Она обернулась.
Иван стоял за забором и улыбался.
— Иди куда шёл.
— Молоток есть?
— Есть.
— Петли?
— Нет.
— Значит, чай ставь.
Через сорок минут калитка закрывалась одним пальцем.
Анна вынесла ему чай в старой чашке с голубыми васильками, хлеб, сало и солёный огурец.
— Сколько должна?
— Нисколько.
— За просто так мужики нынче только советы дают.
— Я неправильный.
— Это заметно.
Он рассмеялся.
А вечером принёс мёд.
Потом стал заходить иногда без мёда.
Сидели на кухне. Белка бодала дверь сеней, печка потрескивала, на подоконнике в банке прорастал зелёный лук.
Однажды Анна спросила:
— Ты зачем ходишь, Вань?
— Чай у тебя вкусный.
— Такой же, как у всех.
— Значит, ты вкуснее завариваешь.
— Не ври. У тебя уши краснеют.
Иван поставил чашку.
— Хорошо. Нравишься ты мне.
Анна перестала улыбаться.
— Не надо.
— Чего?
— Этого.
— Почему?
Она долго смотрела в окно, где тёмное стекло отражало их обоих.
— Ты знаешь, что обо мне говорят.
— Знаю.
— Тогда чего тебе ещё объяснять?
Иван помолчал.
— Ань, мне тридцать семь. Я давно вышел из возраста, когда жену выбирают всей улицей.
— Тебе дети нужны.
— Нужны.
Она дёрнулась, словно он ударил.
Но Иван продолжил:
— И ты мне нужна. Одно другого не отменяет.
— А если детей не будет?
Он пожал плечами.
— Значит, будем жить без них.
— Сейчас легко говорить.
— Конечно. Через десять лет я, может, ещё ворчливее стану. Ты тоже подарок не вечный.
Анна не выдержала и улыбнулась.
Через месяц он пришёл свататься.
Без кольца.
С пирогом от матери.
— Выходи за меня.
Анна посмотрела на пирог.
— Это предложение или подкуп?
— Мать капусту не пожалела. Серьёзные намерения.
Она засмеялась.
А потом вдруг заплакала.
— Вань, я тебе жизнь испорчу.
Он нахмурился.
— Вот это давай я сам решу.
Свадьбу сыграли весной.
Анна была в тёмно-синем платье. Столы поставили во дворе на длинных досках, женщины приносили миски с холодцом и пирогами, Петька-гармонист к середине застолья потерял собственную кепку, а Белка съела букет со стола молодых.
Когда Иван выводил Анну из дома, возле калитки кто-то прошептал:
— Жалко мужика. Наследника не будет.
Анна услышала.
Пальцы у неё похолодели.
Иван просто крепче сжал её ладонь.
Жили они не сказочно.
Нормально.
Иногда прекрасно, иногда хотелось запустить друг в друга половником.
Иван разбрасывал носки.
Анна пересаливала грибы и никогда этого не признавала.
Он зимой притаскивал в кухню грязные дрова.
Она подбирала бездомных котят.
Но вечером они всегда пили чай вместе.
Год прошёл.
Второй.
Третий.
Детей не было.
А потом в деревню вернулся Фёдор.
Анна увидела его возле магазина.
Он сильно сдал. Когда-то красавец, теперь сутулый, с глубокими складками у рта.
— Ань, поговорить надо.
— Говори.
Фёдор покосился на бабок у лавочки.
— Не здесь.
— Мне скрывать нечего.
Он постоял и наконец выдохнул:
— Колька не мой.
Анна не сразу поняла.
— Кто?
— Мальчик. Которого я своим считал.
В руках у неё был пакет с сахаром. Бумага тихо зашуршала под пальцами.
— Мы разошлись. Тогда и выяснилось.
Анна молчала.
— Я потом обследовался.
Фёдор опустил глаза.
— Помнишь, ты просила тогда?
Конечно, она помнила.
После второй потери врач сказал приехать обоим.
Фёдор рассмеялся:
«У меня-то что проверять?»
— И что?
Он долго не отвечал.
— Врач сказал, причина могла быть во мне. Показатели плохие. И тогда могли быть.
Анна смотрела на него и вдруг поняла странную вещь.
Ей больше не больно.
Все те годы, когда она ложилась спать с мыслью «со мной что-то не так», оказались тяжелее этого разговора.
— Прости меня, Ань.
Она кивнула.
— Прощаю.
Фёдор поднял голову слишком быстро.
— Может… попробуем снова?
Тут Анна даже рассмеялась.
— Нет, Федя.
— Из-за Ивана?
— Из-за меня.
Он не понял.
Она объяснять не стала.
Дома Иван колол дрова.
— Фёдор приезжал.
Топор остановился над чурбаком.
— Чего хотел?
— Меня.
Иван медленно опустил топор.
Анна выдержала секунду.
— Господи, Вань, видел бы ты своё лицо.
— Не смешно.
— Очень смешно.
Она подошла и рассказала всё.
Когда закончила, Иван долго молчал.
— Значит, ты могла иметь детей?
— Никто не знает. Врачи и тогда точно не знали. Но «порченой» меня назначили без обследования всей деревней.
— Надо людям сказать.
Анна покачала головой.
— Зачем?
— Чтобы заткнулись.
— Вань, если мне для уважения людей надо справку из больницы показывать, пусть лучше болтают.
Он посмотрел на неё и впервые понял: Анна уже давно не ждала оправдания.
Через несколько месяцев в их доме появилась Лиза.
Семилетняя, тоненькая, с двумя косичками и клетчатым чемоданчиком.
Мать умерла. Родственники сначала взяли ребёнка, потом отказались.
Анна работала в библиотеке и знала эту историю.
— На время, — предупредила она Ивану. — Пока оформят интернат.
— Понял.
Лиза спала в одежде.
Хлеб прятала под подушку.
Чемодан всегда держала возле кровати.
Через месяц из района позвонили:
— В пятницу заберём.
Анна вечером сидела возле печки и перебирала сухую фасоль.
Иван долго возился с ложкой.
— Ань.
— Что?
— Может, не отдадим?
— Я боялась, что ты не скажешь.
Лизу не отдали.
Чемодан ещё долго стоял у кровати.
А весной Иван нашёл его на чердаке.
Пустой.
— Ань!
Она поднялась.
Увидела чемодан.
И ничего не сказала.
Только прижала ладонь ко рту.
Через год Лиза впервые назвала Ивана папой.
Анну — намного позже.
Прибежала однажды из школы с разорванным рукавом.
— Подралась?
— Да.
— Из-за чего?
Девочка молчала.
Потом выпалила:
— Светка сказала, что ты порченая, потому что своих детей у тебя нет.
Анна побледнела.
— И ты её ударила?
— Ударила.
— Лиза!
— А что?! Я сказала, что врёт!
— Почему врёт?
Девочка всхлипнула от злости.
— Потому что я твоя! Значит, есть у тебя ребёнок!
В кухне стало тихо.
Даже часы над дверью будто громче пошли.
— Что ты сказала?
Лиза смутилась.
— Ты моя мама.
Анна присела и обняла её.
А Иван вышел во двор.
Потому что мужчина он был взрослый, серьёзный и совершенно не собирался реветь возле печки.
Через два года Анна стала странно уставать.
То запах жареного лука раздражал, то утром мутило.
Она решила — желудок.
В районную больницу поехала одна.
Вернулась вечером.
Иван чинил на крыльце табурет.
— Чего врач сказал?
Анна села рядом.
Молчала.
— Ань?
Она протянула ему бумагу.
Он прочитал.
Потом ещё раз.
— Это что?
— Беременность.
Иван поднял глаза.
— Чья?
Она уставилась на него.
— Нет, ну мало ли…
Анна ударила его свёрнутой газетой.
Он засмеялся.
А через секунду уже сидел совершенно серьёзный.
— Страшно?
Она кивнула.
После трёх потерь радоваться оказалось страшнее, чем не ждать ничего.
Беременность была тяжёлой.
Анну берегли всем домом.
Лиза приносила ей воду.
Иван запрещал поднимать даже чайник.
— Он пустой!
— Всё равно тяжёлый. В нём воздуха полтора литра. Воздух тоже вес имеет.
На седьмом месяце Анну положили в район.
И только тогда деревня узнала.
Первое время никто даже не обсуждал.
Слишком боялись сглазить.
А потом ноябрьским утром Иван приехал из роддома.
Не заходя домой, остановился возле магазина.
Там, как обычно, сидели женщины.
Тётка Клавдия первая увидела:
— Вань! Ну?!
Он снял шапку.
Провёл ладонью по волосам.
И улыбнулся.
— Девка.
— Здоровенькая?
— Кричит так, что врач сказал — лёгкие хорошие.
Кто-то перекрестился.
Кто-то заплакал.
А Клавдия вдруг пробормотала:
— Значит, зря мы про Аньку-то…
Иван посмотрел на неё.
Спокойно.
Без торжества.
— Зря.
Больше никто слова «порченая» не произносил.
Через неделю Анна вернулась домой с маленьким свёртком.
Лиза стояла посреди кухни, не решаясь подойти.
— Иди сюда, — позвала Анна.
— Она теперь ваша настоящая дочка?
Анна сразу поняла.
Положила младенца Ивану и присела перед Лизой.
— Посмотри на меня.
Лиза подняла глаза.
— У меня две настоящие дочери. Просто одну я родила. А другая сама меня нашла.
— Я не сама. Меня из района привезли.
Иван фыркнул:
— Вот характер. Даже красивую фразу испортит.
Лиза засмеялась.
