— Ох, девки, вы бы видели, кого наш Лёшка привёз! — шептала Марфа Егоровна соседкам через плетень. — Я сперва подумала — дитё беспризорное. А он говорит: «Моя жена».
Соседки разом повернули головы.
У колодца стояла худенькая девчушка. Такая тонкая, что казалось — ветер подует и унесёт. Платье висело мешком, волосы были собраны в коротенькую жидкую косу, а огромные тёмные глаза занимали будто половину лица.
Она пыталась поднять ведро.
Подняла на ладонь от земли — и поставила обратно.
Отдышалась.
— Вот тебе и хозяйка, — хмыкнула Марфа Егоровна. — Ведра поднять не может. Как она детей рожать будет?
Рядом стояла соседская красавица Зоя — крепкая, высокая, румяная. До войны вся деревня считала, что именно её Алексей однажды поведёт под венец.
Зоя ждала его четыре года.
А он вернулся с другой.
С этой.
Девушка услышала разговор.
Медленно выпрямилась.
— Здравствуйте, — сказала тихо.
Никто не ответил.
Только Зоя посмотрела на неё с ног до головы и отвернулась.
А вечером вся деревня уже знала:
Лёшка привёз неизвестно откуда какую-то доходягу.
Звали её Лидией.
Но в доме свекрови у неё очень скоро появилось другое имя.
— Срамота, подай ухват.
— Срамота, корову отвяжи.
— Срамота, опять разлеглась?
Алексей этого не слышал.
При нём мать называла невестку Лидочкой.
Он сам вернулся другим.
Ушёл на фронт молодым красивым парнем, а вернулся худым, обросшим мужиком, с осколком возле лопатки и привычкой просыпаться среди ночи.
Первое утро дома мать увидела, как он сидит возле кровати Лиды и растирает ей ступни.
— Ты чего делаешь?
— Ноги опять свело.
— У неё?
— У неё.
Марфа Егоровна поджала губы.
— Мужик с войны пришёл, а теперь бабе ноги трёт. Дожили.
Алексей поднял голову.
— Мать, иди.
Она ушла, хлопнув дверью.
Не понимала она сына.
Лида могла среди бела дня лечь на лавку и час лежать, тяжело дыша.
Ела мало.
От жирного её тошнило.
Иногда ночью вскрикивала во сне.
А однажды Марфа Егоровна увидела, как невестка прячет под рукавом руку.
Схватила.
На тонком предплечье были старые круглые шрамы.
— Это чего?
Лида выдернула руку.
— Обожглась.
— Чем же тебя так?
— Давно было.
И ушла.
Марфа Егоровна проводила её глазами.
«Темнит».
После этого невзлюбила ещё сильнее.
Младшие Алёшины сёстры, Томка и Дуся, быстро переняли материны повадки.
То спрячут Лидин платок.
То поставят её миску отдельно.
То прыснут со смеху:
— Гляньте, наша барыня опять устала.
Лида терпела.
Пока однажды не разбила чашку.
Руки вдруг задрожали, чашка выскользнула и разлетелась по полу.
Марфа Егоровна прибежала на звон.
— Господи! Да что ж у тебя из рук всё валится?!
Лида присела собирать осколки.
— Я уберу.
— Конечно, уберёшь! Кто за тобой должен?
Лида молчала.
— Лёшка тебя где вообще нашёл?
Лида замерла.
— Мам, не надо, — тихо сказала Дуся.
— А чего не надо? Притащил неизвестно кого! Ни рода, ни приданого, ни здоровья!
Лида поднялась.
Лицо стало белым.
— Род у меня был.
— Был?
— Был.
— А куда делся?
Лида посмотрела ей прямо в глаза.
— Умерли.
И вышла.
Марфа Егоровна фыркнула:
— Все у неё умерли. Удобно.
В тот вечер Алексей впервые увидел жену плачущей.
Она сидела за сараем, закрыв лицо ладонями.
— Лидка?
— Не трогай.
— Кто?
— Никто.
Он присел рядом.
— На фронте я научился понимать, когда человек врёт.
Она долго молчала.
Потом прошептала:
— Увези меня отсюда.
И Алексей всё понял без объяснений.
В избу он вошёл один.
Снял фуражку, положил на стол.
— Мать, завтра мы уходим.
Марфа Егоровна всплеснула руками:
— Куда ещё?!
— Дом поставлю.
— Из-за неё?!
— Ради неё.
— Да ты её полгода знаешь!
Алексей посмотрел на мать.
— Дольше.
Лида, стоявшая в сенях, вздрогнула.
— Где ты мог её знать?!
Алексей помолчал.
— Там.
— Где — там?
— Где нашёл.
Больше ничего не сказал.
Дом Алексей действительно поставил.
Небольшой сруб вырос через дорогу от старого сада.
Лида впервые переступила порог своего дома и заплакала.
— Чего ты?
— Дверь закрывается.
Алексей не понял.
— Конечно закрывается. Я сам навешивал.
Она провела ладонью по засову.
— Изнутри, Лёшка
Он перестал улыбаться.
Обнял её.
— Изнутри, Лидка. И открыть её теперь можешь только ты.
Постепенно она ожила.
Сначала появились щёки.
Потом волосы стали густыми.
Научилась печь хлеб.
Завела кур.
Разбила под окнами цветник.
Через год забеременела.
Марфа Егоровна, узнав, только покачала головой:
— Куда ей рожать-то?
Первый ребёнок прожил несколько часов.
Алексей сам сделал маленький гробик.
Сам отнёс на кладбище.
После похорон сидел на крыльце до темноты.
Лида лежала лицом к стене.
И именно тогда Марфа Егоровна сказала соседке:
— Я ведь предупреждала. Какое здоровье — такие и дети.
Эти слова передали Алексею.
На следующий день он пришёл к матери.
— Ещё раз услышу такое про Лиду — больше сына у тебя нет.
— Лёшенька…
— Всё.
И ушёл.
Но через два года по деревне разнёсся такой младенческий крик, что повитуха вышла на крыльцо смеющаяся:
— Богатырь!
Родился Пашка.
А ещё через три года — Сергей.
Оба крепкие.
Оба в отца.
Марфа Егоровна несколько раз пыталась увидеть внуков.
Лида не запрещала.
Просто мальчики сами не тянулись. Да и зачем идти к женщине, которая никогда сама не приходила к ним.
Так между двумя домами выросло расстояние длиной в человеческую жизнь.
Прошло больше тридцати лет.
Стариков не стало.
Сёстры вышли замуж.
Сыновья Алексея и Лиды разъехались.
А они остались вдвоём в том самом доме.
И только теперь Тамара иногда замечала странное.
Каждый год в конце января Алексей приносил жене цветы.
Не на день рождения.
Не на годовщину свадьбы.
А двадцать седьмого января.
— Что за праздник? — однажды спросила она.
Алексей ответил:
— Наш.
— Свадьба у вас летом была.
— Не свадьба.
Больше ничего не объяснил.
А потом Алексея не стало.
Упал возле сарая.
Сердце.
Лида после похорон будто погасла.
Сыновья приехали, хотели забрать её.
Она отказалась.
— Здесь Лёша.
Через два месяца её увезли в районную больницу.
Соседка встретила Тамару с Дусей возле магазина.
— Вы чего сидите? — накинулась она. — У вашей невестки кот голодный орёт. Дом закрытый. Сама она в больнице одна.
Тамара поморщилась:
— Мы с ней век не общались.
— Вот и дожили до седых волос, а ума не нажили.
Дуся первой опустила глаза.
— Пойдём, Том.
— Куда?
— Котов кормить.
В доме было непривычно тепло и чисто.
На подоконниках цвела герань.
На стене висела фотография молодого Алексея.
А рядом — Лида.
Уже красивая.
Тамара долго смотрела.
— И ведь красавицей стала…
Дуся ничего не ответила.
Пока она искала котам корм, Тамара открыла нижний ящик комода.
— Не ройся.
— Я не роюсь.
Под бельём лежала старая жестяная коробка.
В ней — документы.
Фотографии.
И две школьные тетради.
Лидин почерк.
Тамара замерла.
— Дусь…
— Что?
— Иди сюда.
Первая запись начиналась:
«Мне было четырнадцать, когда нас увезли».
Тамара прочитала ещё строчку.
Потом ещё.
Села.
Лида писала о зиме.
О товарном вагоне.
О людях, которых везли на принудительные работы.
Потом лагерь.
Голод.
Барак.
Холод.
Болезни.
Медицинские осмотры и процедуры, смысла которых девочки не понимали.
«После уколов у меня несколько дней отнимались ноги».
Дуся зажала рот ладонью.
Тамара перевернула страницу.
«Сегодня забрали Соню. Она сказала мне спрятаться за нарами, потому что я самая маленькая. Я спряталась. Соня не вернулась».
Следующая запись была сделана другим карандашом.
«Я перестала помнить лицо мамы. Боюсь, что если останусь жива, не узнаю её».
Тамара захлопнула тетрадь.
— Не могу.
Дуся прошептала:
— Читай.
— Не могу!
— Читай, Томка.
Потому что обе уже понимали:
это ещё не всё.
Последние страницы были написаны значительно позже.
Лида восстановила по памяти то, что случилось в конце войны.
В январе 1945-го лагерь начали эвакуировать.
Заключённых погнали пешком.
Лида идти не могла.
Её вместе с несколькими больными оставили.
Она решила, что это конец.
А потом услышала чужую речь.
Выстрелы.
Крики.
И шаги.
Последняя запись занимала половину страницы.
Тамара прочитала её вслух:
«Я лежала возле стены и уже не могла поднять голову. Кто-то наклонился надо мной и спросил: „Живая?“ Я открыла глаза. Это был молодой солдат. Он снял с себя шинель, завернул меня и понёс. Я весила столько, что он потом говорил: „Лидка, я винтовку тяжелее таскал“.
Дуся заплакала.
Но Тамара читала дальше.
«Когда меня привезли в госпиталь, врачи сказали ему, что он может идти. Он пришёл на следующий день. Потом ещё. Когда стало можно ехать, спросил: „Тебе есть куда?“ Я сказала: „Нет“.
Тамара остановилась.
Следующая строчка была подчёркнута.
«Тогда Алексей сказал: „Поедешь со мной. У моей матери дом большой. Она тебя откормит“.
Тишина стала такой, что было слышно, как кот хрустит сухим кормом.
Дуся медленно опустилась на стул.
— Откормит…
Тамара закрыла глаза.
Обе вспомнили мать.
«Срамота».
«Доходяга».
«Кожа да кости».
«Что он в тебе нашёл?»
А Алексей привёз её домой, потому что был уверен:
здесь её отогреют.
На дне коробки лежал ещё один лист.
Не Лидин.
Алёшин почерк.
Тамара узнала сразу.
Письмо было адресовано сыновьям.
«Если мать когда-нибудь расскажет сама — слушайте.
Если не расскажет — не спрашивайте.
Она не любит, когда её жалеют.
Я привёз её домой не потому, что пожалел.
В госпитале она однажды отдала мне половину своего хлеба. Сама весила меньше мешка картошки, а хлеб отдала.
Тогда я понял, что она сильнее многих здоровых.
А двадцать седьмого января я всегда покупаю ей цветы.
Это день, когда она снова стала свободной».
Дуся встала.
— Том.
— Что?
— Автобус в район во сколько?
— В семь утра.
— Нет.
Дуся схватила платок.
— До семи я не дождусь.
Они попросили соседа отвезти их на машине.
В больницу приехали вечером.
Лида лежала возле окна.
Маленькая седая женщина.
Не «Срамота».
Не «доходяга».
Та самая девочка, которая когда-то не могла поднять ведро.
Она открыла глаза.
Увидела сестёр.
И удивилась.
— Вы чего?
Тамара остановилась возле кровати.
Все слова, которые она придумывала в дороге, вылетели из её головы.
Нельзя сказать «прости» за столько лет одним словом.
Нельзя отменить спрятанную ложку.
Брошенный в золу платок.
Материнское:
«Кожа да кости».
Своё:
«Срамота».
Тамара вдруг опустилась возле кровати на колени.
Лида испугалась:
— Томка, ты чего?
— Мы нашли тетради.
Лицо Лиды изменилось.
— Какие?
— Твои.
Она долго смотрела на сестёр.
Потом отвернулась к окну.
— Не надо было читать.
Дуся заплакала.
— Почему ты нам не сказала?
Лида усмехнулась.
Совсем чуть-чуть.
— А вы спрашивали?
И сказать на это было нечего.
