Областной центр встретил меня не свободой. Он встретил меня запахом вокзала, тяжёлой сумкой и фразой комендантши:
— Постельного белья пока нет. Простыню найдёшь сама.
Вот тебе и новая жизнь.
В общежитии нас жило четверо. У одной родители привезли чемодан еды. У другой — новый чайник. У третьей мать звонила три раза за вечер. У меня были две кофты, немного денег и телефон, который молчал.
Первые недели я ждала. Думала: мама позвонит. Потом думала: хотя бы сестра. Никто. Я сама не звонила. Гордость и страх.
Иногда человек лучше будет плакать в подушку на чужой кровати, чем наберёт знакомый номер.
Денег быстро стало не хватать. Утром я училась. Вечером мыла полы в маленькой пекарне. Пахло там так, что первые дни я постоянно хотела есть. Хозяйка разрешала забирать то, что не продалось. Поэтому я месяцами жила на булочках, кефире и студенческой столовой. Иногда смотрела на себя в витрину. Длинные чёрные волосы. Старая куртка. Девочка, которая совсем недавно считала себя взрослой, потому что отказалась выходить замуж. А теперь боялась спросить в магазине цену на сапоги.
Бывало и хуже. Однажды женщина, у которой я снимала потом комнату, узнала, что я цыганка. Посмотрела на меня.
— А сразу сказать нельзя было?
— Что?
— Ну… это.
Комнату она мне не сдала. Я шла по улице и впервые подумала: может, отец был прав? Не насчёт свадьбы. Насчёт мира.
Он всегда говорил:
— Там ты для них всё равно будешь чужая.
В тот вечер я почти купила билет домой. Почти. Передумала из-за страха и гордости.
Потом стало легче. Учёба шла хорошо. Я устроилась в библиотеку. Начала давать школьникам уроки русского.
Купила себе нормальные сапоги. И перестала каждый вечер смотреть расписание автобусов домой.
А потом появился Саша. Мы познакомились совершенно не романтично. Он пролил на мою тетрадь кофе. Я сказала:
— У вас руки откуда растут?
Он посмотрел на испорченные конспекты.
— Судя по всему, не оттуда.
И рассмеялся. Красивый был. Киношно такой красивый. С ямочкой на щеке и привычкой щуриться, когда смеялся.
Он учился в другом институте. Сначала мы просто встречались после занятий. Потом он стал ждать меня возле библиотеки.
Я долго не говорила ему, откуда я. Не потому, что стеснялась. Потому что устала заранее угадывать реакцию.
Однажды всё-таки сказала:
— Я цыганка.
Саша пожал плечами.
— И?
Я даже разозлилась.
— В смысле «и»?
— А должен оркестр заиграть?
Я рассмеялась. И, наверное, именно тогда влюбилась.
С ним город впервые стал моим. Мы много гуляли, ели мороженое, смеялись. Ходили на последний сеанс в кино, там целовались на последнем ряду. Тогда денег у нас оставалось только на два автобусных билета, и мы два часа добирались обратно пешком, потому что решили не тратить их зря.
Он говорил:
— Закончу учёбу, снимем квартиру.
Я спрашивала:
— Мы?
— А кто?
Мне хотелось верить. Очень. Потому что человек без дома особенно быстро верит тому, кто произносит слово «мы».
Когда я поняла, что беременна, первым чувством был страх. Вторым — счастье. Я купила маленькие носочки. Глупость.
Живота ещё даже не было видно, а у меня уже лежали носочки. Саше сказала вечером. Он долго молчал.
Потом спросил:
— Ты уверена?
— Да.
— Что будешь делать?
Я не поняла.
— Рожать.
Он отвёл глаза. И в этот момент я впервые увидела перед собой не того Сашу, которого придумала. А настоящего.
Сначала он говорил:
— Нам рано.
Потом:
— Где мы будем жить?
Потом:
— Родители меня убьют.
А однажды сказал:
— Ты ведь понимаешь, что я на это не подписывался?
Вот эту фразу я помню дословно. На любовь, значит, подписывался. На ребёнка — нет. Через неделю он перестал ночевать у меня.
Ещё через две принёс деньги. Положил на стол. Я даже не спросила зачем. Сгребла купюры и швырнула ему вслед.
Потом сидела на полу и плакала.
Учиться становилось тяжелее. Живот рос. Работать по вечерам я уже не могла. Общежитие на время академического отпуска надо было освобождать. Оставался один вариант. Дом.
В автобусе я всю дорогу представляла, как отец увидит меня. Разозлится. Покричит. Потом мама заплачет. Кто-нибудь поставит чайник. В большой семье всегда найдётся место ещё для одного человека. Я была в этом уверена.
До тех пор, пока отец не вышел к калитке. Он сильно поседел. Посмотрел сначала мне в лицо. Потом на живот. За его спиной уже появились родственники. Мама стояла возле крыльца.
— Здравствуй, пап.
Он не ответил.
— Мне надо домой. Пустишь?
— Домой?
— Мне некуда идти.
Отец коротко усмехнулся.
— Ты опозорила всю семью!
— Пап…
— Ты сделала свой выбор.
— Я была ребёнком.
— Тогда ты считала себя взрослой.
Я посмотрела на маму. Она стояла белая.
— Мам…
Она шагнула вперёд. Отец сказал:
— Роза.
Мама остановилась. Это было больнее всего.
— Я беременна, — сказала я зачем-то. Будто он не видел.
— Вижу.
— Я Одна.
Отец закрыл глаза. На секунду мне показалось — сейчас он откроет калитку.
Не открыл.
— Возвращайся туда, где жила.
— Мне некуда.
Он посмотрел прямо на меня.
— Тебя предупреждали.
И ушёл во двор. Я стояла возле родного дома с одной сумкой. Точно как несколько лет назад.
Мама всё-таки вышла за калитку. Я отвернулась.
— Не надо.
— Рада…
— Ты опять ничего не скажешь?
Она заплакала. А я пошла. Не знала куда. Просто шла.
К Анне Сергеевне пришла уже вечером. Она открыла дверь. Посмотрела на меня. На живот. На сумку. И даже не спросила, что произошло. Отступила в сторону.
— Заходи.
Я переступила порог и разрыдалась. Первый раз за всё время. Она посадила меня на кухне. Налила чай. Поставила тарелку с супом.
— Ешь.
— Не могу.
— Тогда плачь. Потом будешь есть.
И вдруг это прозвучало так по-домашнему, что я заплакала ещё сильнее.
Жить у неё я собиралась пару дней, а осталась до самых родов. Анна Сергеевна помогла с врачами. Нашла через знакомых подработку, которую можно было делать дома. Доставала какие-то детские вещи. Никогда не жалела меня вслух.
Однажды я сказала:
— Вы второй раз меня спасаете.
Она долго смотрела на меня.
— Нет, Рада.
— Что?
— Первый раз тебя спасла не совсем я.
Я не поняла.
Несколько лет назад, за день до моего побега, мать сама пришла к Анне Сергеевне. Ночью. Чтобы никто не видел. Сказала:
— Увезите её.
Учительница отказалась.
— Роза, вы понимаете, что просите?
— Понимаю.
— А ваш муж?
— Не отпустит.
— А вы?
Мама ответила:
— Если я встану рядом с ней открыто, он закроет Раду дома и свадьбу сыграют ещё быстрее.
Она принесла тогда документы, деньги и сказала:
— Только не говорите ей.
У меня задрожали руки.
— Мама. Но она сказала мне не возвращаться.
Анна Сергеевна тихо произнесла:
— Рада, все матери защищают своих детей по-разному.
Я закрыла лицо руками.
— Почему вы мне не сказали?
— Она просила.
Я вспомнила маму у калитки. Каменное лицо. «Выбрала другую жизнь — живи».
И впервые увидела за этими словами совсем другое. Она не выгоняла меня. Она делала так, чтобы остальные поверили, что выгнала, чтобы помочь мне.
— А сегодня? — спросила я. — Почему сегодня тогда промолчала?
Анна Сергеевна вздохнула.
— Потому что твоя мать всю жизнь прожила рядом с человеком, которому так и не научилась говорить «нет» вслух.
Я разозлилась.
— Но мне от этого не легче.
— А я и не говорю, что должно быть легче.
Рожать я поехала ночью. Анна Сергеевна поехала со мной. Дочка родилась утром. Маленькая, тёмноволосая, сердитая, на Сашу похожа.
Когда её положили мне на грудь, я сказала:
— Ну здравствуй, доченька.
И неожиданно добавила:
— Тебе никогда не придётся убегать от меня, слышишь?
На выписку Анна Сергеевна обещала приехать за нами такси. Мне принесли дочь в красивом конверте.
Я поправила ей шапочку и вышла в холл.
— Рада, там к вам…
Медсестра почему-то улыбалась.
— Кто?
— Много вас там.
Я не поняла. Перед роддомом стояли машины. Много. Возле них — люди. Мои люди. Тётки. Сёстры. Двоюродные братья.
Женщины с цветами и свёртками. Дети, которых я не знала. Кто-то сразу заплакал. Кто-то закричал:
— Рада!
Мама стояла впереди. Я увидела её и остановилась. Она подошла. Посмотрела на ребёнка.
— Девочка? Наша девочка..
Я кивнула.
— Дай.
Я отдала ей дочь. Мама прижала внучку и заплакала так, как я никогда прежде не видела.
И только потом я заметила отца. Он стоял дальше всех. В тёмном пальто. Руки в карманах. Лицо угрюмое.
Он подошёл сам. Посмотрел на ребёнка. Потом на меня.
— Как назвала?
— Лилия.
Он кивнул. Долго молчал. Я ждала. Хоть чего-нибудь. Отец посмотрел на мою сумку.
— Это всё?
— Всё.
Он взял её.
— Машина там.
Я не двинулась.
— Куда мы едем?
Он нахмурился, будто вопрос был глупым.
Потом сказал:
— Домой.
Я посмотрела на мать. Она плакала и улыбалась одновременно. На Анну Сергеевну, стоявшую чуть поодаль. На отца, который так и не сказал «прости». Но теперь калитка нашего дома снова была открыта для меня.
Я положила руку отцу на плечо. Он обернулся.
— Пап, спасибо..
— Прости меня, дочь.
— Это ты меня прости, папочка.
Он обнял меня так крепко, что воздуха будто стало меньше и сказал:
— Как-нибудь уж разберёмся.
