Декабрь 1998 года
— Если за мной приедет сын, скажите, что я умерла.
Старушка произнесла это так спокойно, будто попросила передать сдачу за билет.
Я обернулась. Она сидела на последнем сиденье моего автобуса. Маленькая, в старом коричневом пальто, с платком, завязанным под подбородком. На коленях держала потёртую хозяйственную сумку.
— Что вы такое говорите, бабушка?
— Скажите, что умерла. Он тогда перестанет искать.
За окнами кружила метель. Последний рейс давно закончился, в салоне погасла половина лампочек. Часы над приборной панелью показывали без четверти одиннадцать. А эта женщина уже третий раз за вечер проехала со мной от вокзала до посёлка и обратно. И ни разу не вышла.
Меня зовут Надежда, тогда мне было сорок три. Мужа похоронила за четыре года до этого, дочь вышла замуж и уехала в Саратов. Жила я одна, в маленьком домике возле автобусного парка.
В девяносто восьмом жизнь была такая, что особо не разбежишься. Зарплату задерживали по два месяца. Автобусы чинили чем придётся. В магазинах цены менялись быстрее, чем успевали переписывать ценники.
Я водила старенький ЛиАЗ по маршруту № 6. Зимой салон прогревался плохо. Окна изнутри покрывались ледяными узорами, двери иногда приходилось закрывать с третьей попытки. Но работу свою я любила. Людей за столько лет научилась различать. Кто с ночной смены едет, кто после получки домой торопится, кто от жены сбежал и теперь не знает, куда деваться. Старушку эту заметила ещё в половине шестого. Села на вокзале, заплатила за проезд мелочью. Долго выбирала монетки из узелка, извинялась.
— Ничего, бабушка, проходите.
Она улыбнулась.
— Спасибо, доченька.
Доехала до конечной. Не вышла. Я решила, что задремала. На обратном пути спросила:
— Вам куда?
— Пока с вами поеду.
Странно, конечно, но мало ли. На следующем круге она снова осталась в салоне. А когда мы вернулись к вокзалу в третий раз, я поняла: дело неладное.
— Бабушка, как вас зовут?
— Антонина Сергеевна.
— А домой почему не идёте?
Она погладила коленями сумку.
— Не могу.
— Далеко живёте?
— На улице Садовой. Дом восемнадцать.
Я знала эту улицу. Частный сектор, минут пятнадцать пешком от конечной.
— Так я вас почти до дома довезла. Давайте, пока снег совсем не замёл.
Она подняла на меня глаза. Светлые, выцветшие, с красными прожилками.
— Только туда не надо.
И тут я заметила, что под рукавом пальто у неё виднеется широкий синяк.
— Кто это вас?
Старушка поспешно одёрнула рукав.
— Ударилась.
Сказала слишком быстро. Я выключила двигатель.
— Антонина Сергеевна, у вас кто-нибудь есть?
Она помолчала.
— Сын.
— Позвонить ему?
— Нет!
Голос прозвучал так резко, что я вздрогнула. Старушка схватила меня за руку.
— Только ему не звоните.
В автобусном парке дежурил механик Семёныч. Увидел, как я веду старушку под руку, и покрутил пальцем у виска.
— Надь, ты теперь пассажиров домой собираешь?
— А ты лучше посмотри, почему шестой автобус опять на второй передаче воет.
Он махнул рукой.
На улице снег бил в лицо. Я укутала Антонину Сергеевну своим шарфом и довела до дома. В сенях пахло дровами и кошачьим кормом. Кот Васька встретил нас недовольным мяуканьем.
— Вот, Вась, гостью привела. Веди себя прилично.
Старушка вдруг улыбнулась.
— У меня тоже кот был. Рыжий.
— А где теперь?
Улыбка исчезла.
— Не знаю.
Я больше не спрашивала. Поставила чайник, разогрела картошку с тушёнкой. Антонина Сергеевна ела осторожно, маленькими кусочками. Будто боялась, что я передумаю её кормить.
— Берите ещё.
— Спасибо, доченька. Я уже сыта.
Но когда я отвернулась к плите, она быстро подобрала со стола крошки хлеба и отправила в рот. У меня защемило сердце.
— Давно нормально не ели?
Она опустила голову.
— Сегодня не получилось.
— А вчера?
Старушка промолчала. Я положила ей ещё картошки. Она тихо сказала:
— Хорошо у вас. Тепло.
И вдруг заплакала. Беззвучно, прикрыв лицо ладонями. Я села рядом.
— Ну что вы, Антонина Сергеевна…
— Простите. Я вам тут всё намочила.
Она вытирала слёзы краешком платка.
— Я ведь не попрошайка. У меня дом есть. И пенсия. Только…
Она замолчала.
— Что только?
— Дом больше не мой.
Спать уложила её на диване. Выдала чистую ночную рубашку. Перед сном она попросила:
— Можно сумку возле себя оставить?
— Конечно.
Прижала её к груди и легла поверх одеяла. Ночью проснулась от шороха. Вышла в комнату. Антонина Сергеевна стояла у окна, вглядывалась в темноту.
— Что случилось?
— Машина проехала.
— Ну и что?
— Думала, за мной.
Я подошла ближе.
— Почему вы сына так боитесь?
Она долго молчала. Потом тихо спросила:
— А если родной человек тебя ненавидит, это ведь не всегда твоя вина?
Я не нашла, что ответить.
Утром поехала на работу, оставив старушке ключ.
— Никуда не уходите. Вечером разберёмся.
Она кивнула. Потом неожиданно схватила меня за рукав.
— Наденька, только не говорите никому, что я здесь.
— Кому говорить-то?
— Сыну.
Я пообещала. А сама всю дорогу думала об этом синяке, о хлебных крошках и о том, как она вздрагивала от шума машины.
В автобусный парк мужчина пришёл около полудня. Высокий, лет сорока пяти, в дорогой по тем временам дублёнке. Лицо измученное, небритое. Подошёл к диспетчерской.
— Мне нужна водитель шестого маршрута. Женщина.
Диспетчерша Рая выглянула в окно.
— Надька! Тебя спрашивают!
Я вышла. Мужчина протянул фотографию. На ней Антонина Сергеевна стояла возле цветущей яблони. Только выглядела лет на пять моложе.
— Вы эту женщину видели?
Я похолодела.
— А вы кто?
— Сын. Виктор.
— Зачем ищете?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
— Она моя мать. Вчера из дома ушла и не вернулась.
— В милицию обращались?
— Обращался. И больницы обзвонил. Теперь остановки, автобусы проверяю. Сказали, она на шестой садилась.
Я отвела глаза.
— Народу много ездит.
Он вдруг схватил меня за локоть.
— Послушайте. У неё плохо с сердцем. И память иногда подводит. Она может не знать, куда идёт. Пожалуйста, если увидите, позвоните.
Протянул бумажку с номером. Я взяла.
— Хорошо.
Он ещё секунду смотрел на меня.
— Вы точно её не видели?
— Нет.
Соврала. И сама испугалась того, как легко это получилось.
Вечером приехала домой раньше обычного. Антонина Сергеевна сидела на кухне. Перед ней лежали картофельные очистки. Она почистила всю картошку, какую нашла в погребе, и аккуратно сложила в кастрюлю.
— Зачем же столько?
— Хотела помочь.
Я села напротив.
— Сегодня ваш сын приходил.
Нож выпал из её рук.
— Искал вас.
Старушка побледнела.
— Вы сказали?
— Нет.
Она закрыла глаза.
— Спасибо, Господи.
— Антонина Сергеевна, давайте начистоту. Почему вы от него прячетесь?
Она поднялась.
— Я ему жизнь испортила.
Я не ожидала такого ответа.
— Как это?
— Очень просто.
Она вернулась к столу.
— Он хорошим мальчиком был. Учился хорошо, помогал. А потом я второй раз замуж вышла.
Про мужа она рассказывала неохотно. Звали его Леонид. Познакомились, когда Вите было двенадцать. Первого мужа Антонина Сергеевна потеряла рано. Работала в прачечной, растила сына одна. Леонид пришёл в дом с красивыми словами и коробкой конфет. Поначалу всё было хорошо. Он починил забор, заменил проводку, приносил продукты. Потом начал пить. А вместе с пьянством пришёл страшный характер.
— Витя его ненавидел, — тихо сказала старушка. — А я всё думала, притрутся.
Однажды Леонид ударил мальчика. За разбитую чашку. Антонина Сергеевна тогда заступилась, но мужа не выгнала.
— Почему? — не выдержала я.
Она посмотрела на свои руки.
— Боялась одна остаться. Дура была.
Виктор в шестнадцать лет ушёл из дома. Жил у тётки, потом уехал учиться. Мать навещал редко. А когда Леонид умер, вернулся. Помог с похоронами. Отремонтировал крышу. Постепенно они снова начали разговаривать.
— Я думала, простил, — сказала старушка. — А он не простил.
— Откуда знаете?
Она потеребила край скатерти.
— Дом на него переписала.
— Зачем?
— Он сказал, так надёжнее. Если со мной что случится, не придётся бумаги собирать. Да и сын единственный.
Она помолчала.
— А потом женился второй раз. Жена молодая, с ребёнком. Им тесно стало в городской квартире. Переехали ко мне.
— И что?
— Сначала ничего. Потом вещи мои начали убирать. Кровать переставили. Сказали, кухня общая, не надо мне там хозяйничать.
Старушка смохнула слезу.
— А месяц назад Виктор сказал, что мне лучше в маленькой комнате пожить. Чтобы им удобнее было.
— И вы согласились?
— А что мне оставалось?
Я посмотрела на синяк.
— Это он вас ударил?
Она вздрогнула.
— Нет.
— Тогда кто?
Старушка долго молчала.
— Не спрашивайте.
На следующий день я решила съездить на Садовую. Не потому, что не верила Антонине Сергеевне. Просто хотелось понять, что там происходит. Дом восемнадцать стоял за высоким новым забором. Во дворе — «Жигули», возле крыльца детские санки. Я позвонила. Открыла молодая женщина, лет тридцати.
— Вам кого?
— Антонину Сергеевну.
Лицо её изменилось.
— Вы знаете, где она?!
Я растерялась.
— А что?
Женщина схватилась за калитку.
— Господи, скажите! Мы вторые сутки места себе не находим!
Из дома выбежал Виктор. Увидел меня. Остановился.
— Вы?
Я поняла, что попалась.
Виктор пригласил в дом. В прихожей пахло детским шампунем и свежей выпечкой. На стене висели фотографии. Антонина Сергеевна с внуками. Антонина Сергеевна за праздничным столом. Антонина Сергеевна с букетом цветов. Я невольно задержалась возле одной.
— Это когда?
— На мамин день рождения, — ответила молодая женщина. — В октябре.
На фотографии старушка улыбалась.
А потом я заметила дверь в маленькую комнату. Внутри стояли кровать, старенький шкаф, тумбочка. На тумбочке — стакан, лекарства, фотография мальчика в школьной форме. Виктор увидел мой взгляд.
— Да, мама там жила. Мы специально отопление провели, чтобы ей теплее было.
Я повернулась.
— А почему она говорит, что вы её выгнали?
Виктор побледнел.
— Так она у вас?
Я молчала. Он опустился на стул. Закрыл лицо руками. А его жена вдруг расплакалась.
— Я же говорила, надо было врача вызвать раньше!
Звали её Наталья. Она принесла из комнаты папку. Разложила передо мной бумаги. Направления. Рецепты. Записи врача.
— У Антонины Сергеевны начались проблемы с памятью, — сказала Наталья. — Иногда забывает, что ела. Путает дни. Однажды ушла за хлебом и заблудилась в двух кварталах от дома.
— Но она всё помнит про мужа! Про детство Виктора!
Наталья кивнула.
— Старые события помнит хорошо. А то, что было вчера, иногда забывает.
Виктор поднял голову.
— Мы её не выгоняли.
Он показал на комнату.
— Это раньше была кладовка. Я стены утеплил, окно поменял. Она сама просила маленькую комнату, потому что в большой ей ночью страшно.
Я растерялась.
— А синяк?
Виктор закрыл глаза.
— Упала в ванной. Я пытался поднять, она отбивалась. Потом сказала, что я её ударил.
В голосе его не было злости. Только страшная усталость. Я смотрела на бумаги. На фотографии. На его руки, крепко сжатые на коленях. И не знала, чему верить.
— Я обещала её не выдавать, — сказала наконец.
Виктор посмотрел на меня.
— Вы понимаете, что она может замёрзнуть на улице? Что может забыть дорогу? Что у неё сердце больное?
Я молчала.
— Вы хорошее дело сделали, когда приютили её. Спасибо вам. Но теперь помогите вернуть мать домой.
Наталья подошла ближе.
— Она там ест?
— Конечно.
Женщина заплакала.
— А у нас последние недели почти не ела. Говорила, что мы её отравить хотим.
Виктор отвернулся. Я вдруг почувствовала себя очень глупой. Чужая семья. Чужая беда. А я уже решила, кто злодей.
Но вечером, вернувшись домой, я застала Антонину Сергеевну у печки. Она сидела на маленькой скамеечке и грела ладони. Увидев меня, улыбнулась.
— Наденька, я вам суп сварила.
Я поставила сумку.
— Антонина Сергеевна, я сегодня была у вашего сына.
Лицо старушки изменилось. Она медленно поднялась.
— Зачем?
— Хотела разобраться.
— И что он сказал?
— Что любит вас. Что ищет. Что вы болеете.
Старушка долго смотрела на меня. Потом села и тихо произнесла:
— А про сарай он рассказал?
Я замерла.
— Какой сарай?
Она закрыла глаза.
— Вот видите.
Оказалось, когда Виктору было пятнадцать, Леонид однажды запер его на ночь в сарае. За то, что мальчик заступился за мать. Был ноябрь. Мороз уже схватывал землю. Антонина Сергеевна слышала, как сын стучал в дверь, но Леонид стоял рядом и запрещал открывать.
— Если выпустишь, обоих выгоню, — сказал.
И она не открыла. До утра.
Я сидела, не шевелясь. Старушка смотрела в окно.
— Я ведь думала, что он потом забудет. Дети же всё забывают.
Она горько усмехнулась.
— А он не забыл.
— Виктор вам это припоминает?
Антонина Сергеевна покачала головой.
— Нет. Никогда.
— Тогда почему вы его боитесь?
Она повернулась ко мне.
— Потому что он мне однажды сказал: «Теперь ты у меня поживёшь. Буду за тебя решать, как ты когда-то за меня решала».
Я почувствовала холод.
— Когда сказал?
— Когда документы на дом подписали.
— Наденька, я знаю, что иногда всё путаю. Могу забыть, зачем в магазин пришла. Но эти слова я помню.
Она посмотрела на меня.
— Он ведь не плохой сын. Просто я ему когда-то очень плохой матерью была.
Ночью я долго не спала. Вспоминала Виктора. Его измученное лицо. Его слова о больной матери. И Антонину Сергеевну, которая дрожала при одном упоминании сына. Кто из них говорил правду? Может быть, оба. Наутро я позвонила Виктору.
— Приезжайте. Только без крика. И без жены. Надо поговорить.
Он приехал с пакетом продуктов и маминым тёплым платком. Антонина Сергеевна сидела за столом. Увидев сына, побледнела.
— Я домой не поеду.
Виктор остановился в дверях.
— Мам…
— Не поеду.
Он медленно снял дублёнку. Сел напротив.
— Хорошо. Давай поговорим.
Я поставила чайник. Но никто не притронулся к чашкам.
Виктор смотрел на мать.
— Мам, почему ты от меня сбежала?
Она молчала.
— Тебя кто-то обижает?
— Ты.
Он вздрогнул.
— Чем?
Старушка посмотрела на него.
— Ты сказал, что теперь будешь за меня решать.
Виктор долго не отвечал. Потом медленно опустил голову.
— Сказал.
Я застыла у плиты. Он поднял глаза.
— Сказал, мама. И жалею.
Антонина Сергеевна сидела неподвижно.
— Ты тогда мне про сарай напомнила, — продолжал Виктор. — Сказала, что я взрослый мужик, а всё ещё веду себя как обиженный мальчишка.
Он сжал пальцы.
— Я разозлился. Сказал эту гадость.
— А я испугалась, — прошептала мать.
— Знаю.
— Ты ведь мог.
Виктор побледнел.
— Что мог?
— Запереть. Как Леонид.
Он отшатнулся, будто получил удар.
— Мама…
— Я знаю, что ты не такой. Но когда ты кричишь, мне всё кажется, что опять он в доме.
Виктор закрыл лицо руками. Несколько секунд никто не говорил. Потом он поднялся. Подошёл к матери. Присел перед ней на корточки.
— Мам, я никогда тебя не запру. Слышишь? Никогда.
Старушка смотрела на него.
— Обещаешь?
Он кивнул. И вдруг заплакал. Не прячась. Большой мужчина в дорогой дублёнке плакал, уткнувшись лицом в мамины колени. А она гладила его по голове. И повторяла:
— Витенька… Маленький мой…
Я вышла в сени. Постояла у окна. На улице тихо падал снег. Впервые за много лет мне было стыдно за собственную уверенность. За то, что так легко решила, будто всё поняла.
Виктор забрал мать. Он обещал не повышать голос и не спорить с матерью, когда та путает события. Антонина Сергеевна согласилась вернуться только после того, как он сказал:
— Мам, комната твоя. Дверь изнутри закрывается. Никто без стука не войдёт.
Она долго молчала. Потом спросила:
— А кота можно?
Виктор растерялся.
— Какого кота?
— Рыжего. Я его на улице видела.
Он впервые улыбнулся.
— Можно, мам. И кота можно.
Я отвезла Антонину Сергеевну домой. Сама. Хотела убедиться, что всё хорошо. Наталья встретила нас на крыльце. Обняла старушку. Плакала.
Но на этом история не закончилась. Через два месяца Виктор снова пришёл в автобусный парк. Я увидела его возле диспетчерской и испугалась.
— Что случилось?
Он протянул мне конверт.
— Это вам. За маму.
Внутри лежали деньги. Я рассердилась.
— Уберите! Не надо мне ничего!
— Мама вас вспоминает. Иногда по десять раз на дню.
Я улыбнулась.
— Как она?
— По-разному. Бывает, хорошо. Бывает, путается. Врачи говорят, дальше может стать хуже.
Он помолчал.
— Спасибо, что тогда не отдали её сразу.
Я удивилась. Виктор посмотрел в сторону.
— Потому что я бы привёз её домой. Накормил, уложил, дал лекарства. И опять решил бы, что всё сделал правильно.
Он сжал губы.
— А того, что она меня боится, так бы и не узнал.
Весной я приехала на Садовую. Антонина Сергеевна сидела в саду, завернувшись в тёплый платок. На коленях спал кот. Рыжий.
Увидев меня, она обрадовалась.
— Наденька! Какими судьбами?
Я села рядом.
— Соскучилась.
Она погладила мою руку.
— Хорошая ты женщина. Добрая.
Потом вдруг наклонилась ближе и прошептала:
— Только сыну не говори, что я здесь.
У меня похолодело внутри. Я посмотрела на дом. В окне Виктор мыл посуду, Наталья вытирала тарелки. Обычная семья. Обычный весенний день.
— Почему, Антонина Сергеевна?
Она растерянно посмотрела на меня. Потом на дом. Потом снова на меня.
— Не знаю, доченька.
И заплакала. Я обняла её.
Виктор вышел на крыльцо. Постоял, глядя на нас. Потом тихо спросил:
— Мам, чаю принести?
Антонина Сергеевна подняла голову.
— Принеси, Витенька.
Он кивнул. И пошёл в дом. А она смотрела ему вслед.
Словно пыталась вспомнить, когда этот большой, усталый мужчина успел вырасти из маленького мальчика, которого однажды оставили плакать за запертой дверью.
Читайте также
Бесплатные открытки
Загружаем публикации…