В Михайлов день я поставила в храме две свечи. Одну за здравие сына, а вторую за упокой его друга, погибшего по его вине.

Мишу мы назвали в честь Архистратига Михаила. Когда он маленький болел, моя мать говорила: «Попроси за него. Он воинов бережёт, уж с твоим-то Мишкой управится». Вот так часто я за Мишеньку и просила у Архангела, когда тот болел.

И теперь, когда сын уже вырос, я вновь стояла перед иконой и просила: «Если ему будет плохо, пусть рядом хоть кто-нибудь окажется».

— Мишу выпустили?

Я узнала Ларису по голосу. Раньше мы крепко дружили и мальчишки наши были не разлей вода. Я поправила свечу и только тогда обернулась.

— Он подписал контракт в колонии. Сейчас на СВО.

— Давно?

— С апреля.

Лариса поднесла свою свечу к огню. Фитиль задымился. Она отвела руку, потом попробовала ещё раз.

— Я, когда ему срок дали, домой пришла и посчитала, сколько ему будет лет, когда он выйдет. Потом Пашин возраст стала считать, сколько он бы мог ещё прожить…

Свеча наконец загорелась.

— Пусть он там погибнет, Валя. Хочу, чтобы и тебе однажды сказали: сына больше нет.

Я похолодела и почти выкрикнула:

— Лариса, побойся Бога такое говорить!

В её глазах была какая-то безразличная пустота. Она перекрестилась и вышла, а я начала отчаянно молиться за сына.

На крыльце я набрала Мишин номер. Пока слушала, как в трубке говорят, что абонент недоступен, увидела Ларису за оградой. Она посторонилась, пропуская двух мальчишек, которые ехали на одном велосипеде. Когда наши были маленькими, она обоих за такое гоняла.

Я очень хорошо помню тот страшный вечер. Вечер, когда все наши жизни в один миг сломались.  Пашка, как всегда, постучал в кухонное окно. Я отодвинула занавеску и показала ему на дверь. Он замотал головой и выставил один палец: на минуту. Потом Миша зашёл в прихожую за ключами.

— Подброшу его, мам. Скоро буду.

— Хлеба возьми, если магазин открыт.

Миша уже вышел, но просунул голову обратно:

— Чёрного?

— Какой будет.

В половине десятого позвонила соседка.

— Валя, машина у старой пилорамы. Кажется, Мишина.

Я выбежала в тапках. На крыльце поскользнулась, вернулась за сапогами и никак не могла попасть ногой в сапог.  Вот эти несколько секунд помню лучше всей дороги. Мне казалось, пока я не обулась, ещё может выясниться, что машина чужая.

На повороте мужчина из дома у пилорамы светил телефоном в кювет. Сказал, что услышал удар и выбежал. Скорую уже вызвал.

Я спустилась. С водительской стороны стекло рассыпалось, и я просунула руку в окно. Миша сидел, запрокинув голову. Из рассечённой брови текло на губу. Я позвала его, и он схватил меня за руку так крепко, что потом на запястье остались красные полосы.

— Паша где? — спросил он.

Паша был рядом. Я видела его плечо и белую подошву кроссовка под приборной панелью. С той стороны машина упёрлась в дерево, к двери было не подойти.

— Паш! — крикнула я через Мишу. — Пашка, это я!

Я крикнула ещё раз, погромче. Как будто он мог просто не услышать.

Лариса прибежала, когда уже вытаскивали Мишу. Увидела носилки и спросила:

— Мой?

Я сказала: «Миша». Она сразу пошла вниз, к машине. Человек в форме преградил ей дорогу. Она оттолкнула его, а когда он снова встал перед ней, сказала очень вежливо:

— Вы меня пустите, пожалуйста. Он, когда очнётся, меня искать будет.

Павла вытащили позже. В больницу мы приехали вместе. У стойки я уронила паспорт. Лариса его подняла и так и держала оба паспорта у себя. Когда открывалась дверь, она вскакивала раньше меня.

Первым вышел врач и сказал, что Миша жив. Я согнулась и закрыла лицо руками. Так резко отпустило, что меня затрясло. Когда выпрямилась, Лариса уже стояла у двери, в которую врач собирался уйти.

— А второй? — спросила она.

Врач попросил её пройти с ним. Я хотела встать, но Лариса оглянулась:

— Сиди. К тебе ещё выйдут.

Потом она вернулась и положила мой паспорт мне на колени.

— Паши нет, — сказала она.

Я придвинулась к ней. Хотела взять за руку, но она убрала ладонь со скамейки.

— Миша точно выживет?

— Не знаю. Сказали, что жив.

Она кивнула, достала телефон и стала кому-то звонить. Когда ответили, сказала: «Нин, приезжай за мной». Помолчала и повторила: «Просто приезжай. Я одна отсюда не выйду».

Наутро врач сказал, что Мише повезло. Сотрясение, несколько швов над бровью, ушибы.

В больницу к нему приходила Лена, его невеста.

— Мне можно к нему?

Я показала палату. Лена вошла, а я осталась на лавке. Когда она вышла, то села рядом и принялась снимать с пальца кольцо. Оно застряло на суставе. Лена потянула сильнее, потом бросила и спрятала руку в карман.

— Вы поругались? Он тебя прогнал? — спросила я.

— Нет. Он меня выслушал.

Она посидела ещё немного, глядя на дверь палаты. Я думала, вернётся. Но Лена встала, застегнула пальто и сказала:

— Если он попросит меня прийти, вы позвоните. В любое время.

Миша ни разу не попросил.

К суду он оправился. Над бровью осталась тонкая полоска, которую из зала и видно-то не было. Лариса сидела в первом ряду. Я поймала себя на том, что рада, как прямо стоит мой сын, и тут же посмотрела на неё. Она тоже на него смотрела, но как-то совсем иначе.

В суде установили, что Миша превысил скорость и перед поворотом отвлёкся от дороги. Правые колёса ушли на обочину. Он резко дёрнул руль, потерял управление, и машина ударилась о дерево пассажирской стороной.

— Вы можете объяснить, что вас отвлекло? — спросил судья.

Миша посмотрел на Ларису.

— Мы разговаривали.

Она подалась вперёд. Я тоже ждала, что он продолжит. Но Миша сел.

Его признали виновным в том, что он нарушил правила дорожного движения и по неосторожности стал причиной гибели Павла. Когда огласили приговор и к Мише подошёл конвоир, я схватила свою сумку и встала. Он пошёл к боковой двери. Я машинально шагнула следом, будто мы оба сейчас выйдем из суда и поедем домой. Меня остановили у прохода.

Миша обернулся:

— Мам, со мной всё будет хорошо.

Я кивнула. Только когда дверь за ним закрылась, я начала истошно рыдать.

На улице Лариса стояла у ступенек. Я подошла к ней.

— Ларис, я не знаю, что тебе сказать.

— А я знаю. Ты почему на похороны не пришла?

Мне нечего было ответить. Я правда не знаю почему не смогла  в тот день заставить себя посмотреть ей в глаза и погоревать с ней вместе о Павлике.

Я протянула к ней руку. Она отступила.

— Ты за Мишку-то своего чего плачешь? Он посидит, да выйдет, а мой уже никогда не встанет, Валь.

— Лариса, мне очень жаль..

Её лицо в этот момент перекосило от злобы:

-Жаль ей! Что мне от того что тебе жаль?!

Я поспешила уйти, мне стало страшно и за себя и за неё.

Почти три года я сверяла по календарю дни свиданий. А в апреле Миша позвонил из колонии и сказал:

— Мам, билет на субботу сдавай. Я контракт подписал. Меня отсюда забирают.

— Какой ещё контракт? Куда забирают?

— На СВО, мам.

На столе лежал пакет с передачей. Я с утра искала его любимые вафли и нашла только в третьем магазине.

— Ты почему мне раньше не сказал?

— Ты бы про субботу заговорила. Что приедешь, что будешь у проходной с утра. Я бы передумал.

— Так передумай, Миш.

Он помолчал.

— Мне тут ночью приснилось, что Пашка в окно стучит. Я так обрадовался, мам.

В трубке кто-то позвал его по фамилии.

Первый раз оттуда Миша позвонил ночью. Спросил, сплю ли я. Я сказала: «Нет, телевизор смотрю», хотя выдернула телефон из-под подушки и ещё не успела сесть.

— Как ты там, Миш?

— Ноги наконец сухие, мам. Три дня в мокрых ботинках.

Это он сказал с таким удовольствием, будто вернулся с рыбалки. А я лежала потом до рассвета и думала, где он теперь разулся, есть ли у него на что ноги поставить и сколько времени ему дали поспать.

Однажды он не звонил двенадцать дней. На тринадцатый раздался звонок, когда я мыла посуду. Я так торопилась вытереть руки, что уронила тарелку. Миша услышал, как она разбилась, и сказал:

— Мам, да я никуда не денусь. Подними сперва.

— Лежит, — сказала я. — Говори.

Он спросил, видела ли я Ларису. Я сказала, что вчера встретила у магазина. Она купила мешок картошки, и я помогла донести до калитки.

— Как она?

— У калитки забрала мешок и сказала: «Дальше я сама».

А потом мы встретились с ней в храме, об этом я не смогла рассказать сыну, его телефон не отвечал. Я то и дело молилась: только бы  Ларисины слова не сбылись.

Следующий звонок был через два дня после Михайлова дня. Номер незнакомый. Я ответила и не сразу узнала Мишу, так тихо он говорил.

— Мам, я в госпитале.

Я встала из-за стола. До сих пор не знаю зачем. Наверное, хотела уже куда-то идти, что-то делать.

— Как ты, сынок?

— Уже лучше.

Я увидела Ларису так ясно, будто она опять стояла передо мной и подносила свечу к огню. «Пусть он там погибнет, Валя».

— Вход завалило после взрыва, — сказал Миша. — Я слышал, как Серёга зовёт, только ответить не мог. Потом он ушёл, и я подумал: всё, решил, что там никого.

— Он вернулся?

— Вернулся. Позвал ещё раз. Я ботинком по доске застучал. Когда вытащил меня, я ему в рукав вцепился. Он говорит: «Миш, отпусти, мне тебя перевязать надо». А я как слышу его голос, так ещё крепче держу.

— Серёга, значит, — сказала я.

И только тогда села. До этого я всё боялась, что снова услышу в голове Ларисино «пусть погибнет». А теперь повторяла про себя имя человека, который вернулся за моим сыном.

Миша приехал домой весной. У автобуса я обняла его с размаху, услышала, как он втянул воздух сквозь зубы, и отступила. Он сам притянул меня обратно здоровой рукой.

Дома поел и спросил:

— Как думаешь, Лариса Ивановна сейчас дома.

— Где ж её ещё быть.

— Мам, я хочу с ней поговорить.

Я пыталась его отговорить, но всё тщетно, сын был настроен решительно, как никогда. Я побежала следом за ним.

Лариса открыла дверь. Увидела его и взялась за ручку покрепче.

— Вернулся, чтобы прощения попросить? Прости, но я не могу.

— Теть Ларис, я никогда не замолю прощение за Пашкину смерть, но Вы должны кое-что знать.

Она посмотрела на меня:

— Ты знаешь?

— Нет.

Лариса отпустила ручку.

— Ладно заходите.

На кухне она выключила плиту и села напротив него.

— Ну?

— Я тогда не справился с управлением, потому что мы поругались. Паша сказал, что переспал с моей Ленкой.

Я сразу вспомнила, как Лена сидела у палаты и тянула с пальца кольцо.

— Это правда? — спросила Лариса.

— Да, Лена в больнице это подтвердила.

Лариса встала так резко, что стул царапнул пол.

— И зачем ты мне это сейчас сказал? Чтобы я на Пашку злилась?

— Он сказал, что это было в августе, когда я к отцу в больницу ездил. Я на него посмотрел. Хотел, чтобы он ещё раз сказал. А он крикнул: «Миш, дорога!» Я повернулся, а под колёсами уже щебёнка. Дёрнул руль. Паша ещё руками в панель упёрся.

Лариса осталась стоять. Одной рукой держала спинку стула.

— Вот ты почему в суде молчал.

— Не знаю. Мне было плевать тогда, я невесту потерял, друга убил.

За окном кто-то прошёл мимо дома. Лариса повернула голову на шаги. Мы все трое сидели тихо, пока они не стихли.

— Ты у Паши был? — спросила она.

— До калитки дошёл. Дальше не смог.

— Я в субботу пойду. Если хочешь, зайди за мной.

Миша кивнул. Я уже взяла сумку, когда Лариса добавила:

— Валя, прости меня, если сможешь … за те слова. Мне теперь и в храм стыдно зайти.

— Это не твои были слова, Ларис. Это горе внутри тебя.

Поделиться: