Голос раздался из-за печки. Хриплый, старческий, будто кто-то долго молчал и наконец решился заговорить. Я выронила полотенце. В дверь снова постучали.
— Мам, открывай! Это я!
Сын… Мой Серёжка, которого я похоронила одиннадцать дней назад.
После похорон я осталась в доме одна.
Мужа схоронила ещё семь лет назад. Сын был единственным ребёнком. Жил в городе, работал водителем. Раз в неделю приезжал, привозил продукты, чинил всё, что сломалось.
— Мам, ты только печку сама не растапливай. Я в субботу приеду.
В ту субботу он не приехал.
Позвонили из полиции. Авария на трассе. Гололёд. Встречный грузовик.
С тех пор я почти не спала.
По ночам сидела на кухне, слушала, как потрескивает остывающая печка, и смотрела на телефон.
В нём оставалось последнее сообщение:
«Мам, выезжаю. Купил твои любимые зефирки».
Зефирки потом нашли в машине. Целые, только коробка помялась.
Я поставила её в буфет.
Есть не могла.
На девятый день после похорон у меня начали пропадать вещи.
Сначала исчезла Серёжкина фотография с комода. Нашлась за печкой.
Потом кто-то ночью сдвинул стул к входной двери.
А на десятый день я проснулась от тихого постукивания.
Тук. Тук. Тук.
Будто маленькие босые ножки ходили по половицам.
Я включила свет.
Под столом сидел крошечный седой старичок. Ростом с трёхлетнего ребёнка, в старой холщовой рубахе, с бородой до колен.
Я перекрестилась.
Он поморщился.
— Не бойся, хозяйка. Я тут дольше тебя живу.
— Ты… кто?
— Кузьма. Домовой ваш.
Я смотрела на него, не шевелясь.
— А чего раньше не показывался?
Он вздохнул.
— Незачем было. В доме порядок был. Теперь беда у порога ходит.
И исчез под печкой.
Я решила, что от бессонницы разум помутился.
Но утром на столе стояла моя чашка с чаем.
Тёплая.
Хотя я точно помнила, что вечером вымыла её и убрала в шкаф.
На одиннадцатую ночь раздался стук.
Три раза.
Как Серёжка всегда стучал, когда забывал ключи.
— Мам, открывай!
У меня сердце остановилось.
Я вскочила, бросилась в прихожую.
— Сынок?!
— Мам, холодно! Открой скорее!
Я уже взялась за засов, когда кто-то больно дёрнул меня за подол ночной рубашки.
Кузьма.
Он стоял босиком на холодном полу. Лицо было серым, борода дрожала.
— Не открывай, хозяйка. Он не один пришёл.
— Пусти! Там сын мой!
— Не сын это.
Из-за двери донёсся тихий смех.
Совсем не Серёжкин.
А потом опять его голос:
— Мамочка, ну что ты? Я же домой приехал.
Я прижалась лбом к двери.
— Серёженька…
— Спроси, чего он в последний раз тебе привёз, — прошептал домовой.
Я сглотнула.
— Сынок… Что ты мне купил перед дорогой?
За дверью помолчали.
— Продукты, мам. Как всегда.
Я закрыла глаза.
— А что именно?
Тишина.
Потом голос стал грубее:
— Открывай, старая! Замёрз уже!
Кузьма вцепился мне в руку.
— Отойди от двери!
И тут снаружи кто-то ударил так сильно, что задребезжали стёкла.
Я закричала.
Кузьма бросился к порогу, растопырил маленькие руки и вдруг заговорил низким голосом, от которого задрожали половицы:
— Не твой дом! Не твоя душа! Уходи!
За дверью завыло.
Как ветер в печной трубе.
Потом всё стихло.
Утром соседка нашла меня сидящей на полу в прихожей.
— Нина, господи! Ты чего тут?!
Я показала на дверь.
Снаружи по дереву тянулись пять глубоких борозд.
Будто кто-то царапал её огромными когтями.
Соседка побледнела.
— Это кто же?
Я только покачала головой.
Весь день дверь не открывала.
Вечером поставила возле печки блюдце молока и кусочек хлеба.
— Спасибо тебе, Кузенька.
Из темноты донеслось:
— Рано благодаришь, хозяйка.
Я замерла.
— Почему?
Он вышел из-за печки.
Маленький, седой, с усталыми глазами.
— Ты ведь сына каждый вечер зовёшь?
— Зову…
— Плачешь, просишь домой вернуться?
Я опустила голову.
— А как же не просить? Единственный ведь…
Кузьма подошёл ближе.
— Вот на твой голос и приходят. Кто услышит — тот и придёт.
Мне стало холодно.
— Значит, Серёжка меня не слышит?
Домовой долго молчал.
Потом сказал:
— Слышит. Только ему назад дороги нет. А ты его не отпускаешь.
Я заплакала.
— Как же отпустить, Кузенька?
Он положил крошечную ладонь на мою ногу.
— Любить можно, а не звать.
На сороковой день я впервые затопила печку.
Поставила Серёжкину фотографию на стол. Достала из буфета коробку зефира.
— Прости меня, сынок, — прошептала я. — Живи там спокойно. Я здесь справлюсь.
И впервые съела одну зефирку.
Ночью мне приснился Серёжа.
Стоял на солнечной дороге, молодой, весёлый.
— Мам, ты Кузьмича не обижай.
— Какого Кузьмича?
— Да нашего. Он меня ещё маленького из колодца вытащил. Помнишь, я тогда сказал, что меня дедушка за воротник схватил?
Я проснулась вся в слезах.
За печкой тихонько кашлянули.
— Сон хороший был?
— Хороший, Кузенька.
— Ну и спи, хозяйка. Я посторожу.
Я легла, укрылась одеялом.
И вдруг вспомнила.
Когда Серёжке было пять лет, он действительно упал в старый колодец за сараем. Я прибежала на крик, а он уже сидел на траве, мокрый, испуганный.
«Дедушка вытащил», — сказал тогда.
Я решила, что ребёнок придумал.
Но самое страшное вспомнилось потом.
Колодец мы засыпали ещё до его рождения.
А Серёжа никогда не говорил, из какого именно колодца его вытащили.
За печкой перестали скрипеть половицы.
И в наступившей тишине Кузьма вдруг произнёс:
— Ты, хозяйка, про старый колодец у дома лучше не вспоминай. Не всё, что под землёй лежит, мёртвым бывает.
Я натянула одеяло до подбородка.
А под половицами кто-то тихонько постучал.
Три раза.