Ленка ехала одна. Поезд стучал колесами, мельтешил сменой пейзажей за окном, расточал ароматы квашеной капусты и жареной курицы. Лена лежала на верхней полке и улыбалась.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Компания пожилых тётушек с туго набитыми сумками сразу заприметила девчонку – соседку. А как услышали они, что учится на балерину, так и начали жалеть.
– Вон уж, светишься вся наскрозь! Ешь давай! А то мучают вас там, поди…
Лена так привыкла быть самостоятельной, что сейчас ее такая забота только умиляла. И она с удовольствием сдалась в руки этих добрых тётушек. Они кормили её всю дорогу.
Поезд катил на восток через оазисы деревень, пики городов, леса, холмы и равнины.
Из поезда в электричку она перемахнула очень удачно, почти не ждала.
И вот, наконец, она подъезжала к родному городку. Эх, городок…
Деревья расступились и появился ряд маленьких деревянных домов вдоль железной дороги. Именно так и пропал он из виду, когда уезжали они с матерью – вдруг дома оборвались и начался лес. Вот и сейчас – как джин из бутылки, вдруг выскользнул городок из-за очередного поворота.
Вот они заводы, вон в том работала раньше мама. А вот появились и двухэтажки, многоэтажки … Родной вокзал.
Лена вышла в тамбур. Сумка ее не была тяжёлой, но все же.
Матери везла она похвальный лист и газовый шарф, который купила специально, Светке – московский календарь и маленькую фарфоровую балерину, которую подарили им на экзамене, Наташе – мягкого мишку. Этих мишек им тоже вручил какой-то приехавший в училище балетмейстер.
Казалось, родные места уже начинают обнимать, как теплое одеяло. Лена улыбалась. Что несёт ей встреча с родным городом, она ещё не знала.
Вышла на перрон, посмотрела и направилась в сторону своей улицы.
Она дома!
Запахи и те родные. А солнечные свет золотой пудрой освещал знакомые и милые места. Даже лица… лица и те знакомые.
Лена не шла – бежала домой. Так и вбежала на свой второй этаж, запыхавшись. Позвонила в дверь.
Мать знала, что она приедет. Только вот время электрички они не обговорили, обе не знали расписание. Но день мать знала определенно.
За дверью – тишина.
Елена растерялась, вышла на улицу и села на скамейку напротив подъезда, пристроив сумку рядом.
– Ох ты! Что ли Ленка? – мимо проходила знакомая соседка.
Ленке она никогда не нравилась, уж слишком въедливая была, совала нос в их семью.
Но сейчас она и ей обрадовалась.
– Здравствуйте! – улыбнулась.
– Здорово, дорогая! Выросла-то как! И исхудала чего-то. Мамку что ли ждёшь?
– Ее. А Вы не знаете, где она?
– Так ить…вчера, вроде, тут была. А сегодня с работы я – не видала.
– А…, – Ленка слегка погрустнела, – А то я приехала, а ее нет дома.
– А откуда приехала-то?
– Из Москвы.
– А где живёшь там? – соседка смотрела на нее заинтересованно, а Лена немного удивилась, что она не знает об училище. Эта соседка всегда все знала вперёд прочих.
– В интернате мы живём.
– Ага, значит в интернат тебя мать сдала, – она стукнула по колену, – А нам-то тут, нам-то мать твоя заливает, что ты на балерину учишься, что тебя прям в Москве все на руках носят, до чего ты талантливая.
– Так я и учусь на балерину, просто Вы спросили – «где живёшь?», вот я и сказала – в интернате. У нас свой там интернат, только москвичи живут дома, ну или из Подмосковья ездят.
– Ага, и на руках тебя все носят, да?
– Нет, – Лене уже не приятен был этот разговор, она отвернулась, – На руках меня не носят. Разве что будут, когда мальчики наши повзрослеют.
Соседка внимательней посмотрела на девочку.
– Ну, коли так, тогда нормально. А то мы уж тут все решили, что сдала тебя мать в интернат. А чего? Одну – к бабке, одну– к отцу, одну – в интернат. Живи да радуйся. Но ты не обижайся. Просто разговоры тут идут, что старшей сестры твоей бабушка добивается лишения прав матери твоей. Пособие ж все хотят. Мать-то им не помогает. Самой бы кто помог. Вот и …
– Мама меня никуда не сдавала. Я сама поступила. И денег мне присылала, и посылки.
– Так и хорошо, коли так. И ладно…, – соседка уже поняла, что переборщила, девчонка насупилась, – А пошли к нам пока, там и дождешься мать-то. Вдруг долго не придет.
– Она придет. Она знает, что я сегодня приезжаю, просто не знает – во сколько. Я тут подожду.
– Ну, как знаешь? Но, коли чего, приходи. Квартиру чай помнишь.
Лена осталась одна. Настроение было испорчено. И двор уже не казался таким уж милым.
Мама появилась со стороны дома напротив. Она шла, тяжело неся в вытянутых руках авоськи. Шла очень одинокая в своей сосредоточенности. По сторонам не смотрела.
Лена тоже притихла – рада была видеть маму, и сейчас эта радость выплеснулась не в восторг, а в тихую грусть. Лена хлюпнула носом, смотрела на мать.
Она осунулась, поправилась очень и, казалось, постарела. А ещё обмякла что ли. Ее жесткость и даже злость делали ее этакой натянутой струной, а сейчас эта струна, казалось, лопнула.
Она прошла мимо. Ленка неслышно пристроилась за ней. И когда та на площадке поставила авоську, чтоб передохнуть, тихо обняла ее сзади.
Мать вздрогнула, но тут же обернулась.
– Ох, Ленка! Приехала, значит! – но в ответ не обняла.
– Как видишь.
Мать улыбалась.
– Дай, хошь разгляжу. А ладно, пошли, – она подхватила авоськи и, тяжело дыша, направилась вверх по лестнице, – А я ведь думала позже приедешь, вот в магазин пошла, думаю, кормить ведь надо, коль приедет.
То ли Лена выросла, то ли большие пространства танцевальных залов и комнат общего жилья повлияли на нее, но сейчас Лене казалось, что квартирка их стала меньше.
Разрисованные Наташей обои так и остались разрисованными, ободранные в одном углу котенком, которого как-то принесли они со Светой с улицы, они свисали со стены. А между ними и стеной уже накопилась пыль и штукатурка.
Почему-то не было штор, а вместо них на ручки окна была привязана простынь. И она уже запылилась.
Наверное, мать постаралась прибраться перед приездом Лены – на кухне был порядок, но вид кухни был удручающим.
Старенькие навесные шкафчики когда-то мама с Костиком оклеили глянцевой плёнкой. Ох, и понравилось им тогда, хоть и получалось не очень хорошо.
Сейчас эта пленка шла пузырями и рвалась. Шкафчики до оклейки и то выглядели лучше.
– А где телевизор, мам?
– Так ить продала, Лен. Зачем он мне? Все равно не включаю.
– Скучно, без телевизора-то.
– А чего скучать! Вот ты приехала, – мать раскладывала продукты на кухне, – Сварю картошки, будешь?
– Буду. Давай почищу.
– Ну, почисть.
Ленка взяла нож, встала перед раковиной. Кран задрожал при включении, потек из всех щелей. Квартира не требовала, а уже криком кричала о том, что нужен ремонт.
Лена хватилась.
– Ой! Ой, мам! Я ж подарки привезла, – она бросилась к сумке, – Вот, смотри, это – Светке. Красивая? – она показывала статуэтку, – А это тебе, мам.
Лёгкий розовый газовый шарф блестел под тусклой лампочкой освещения. Мать стояла в серой старой кофте, черной юбке, на фоне окна с облупленной рамой, и Ленка сама поняла, что подарок этот сейчас для матери не совсем уместен, слишком резкий контраст получился.
Когда выбирала она подарок, рядом была тетя Вера – мама Ани. Такая модная, на каблуках, молодая и красивая. С ней Лена и соотносила материнский подарок.
Но мать была рада, или сделала вид, что рада, примерила шарфик и обещала осенью носить.
– На какие шиши-то? – удивлялась мать.
Ленка отмахнулась.
– А это Наташке? – Лена достала медвежонка, – Хорошенький, да?
– Да, милый, – мать присела на стул и отвела глаза.
Лена догадалась – мать грустит по Наташе.
– Ты с ней видишься?
– Нет, Лен, не дают. Вернее, я и сама уж не прошу. Она ж Ту мамой называет. И считает. Меня уж, поди, и забыла. Чего меня помнить-то! Да и каково ребенку дёргаться. Ей же пятый только, запутается в мамках.
– Но ты же хочешь ее видеть?
– Да я видела весной. В больнице встретились. Мимо бегала – не признала. А Та как увидела, быстренько и увела. А я и рада, что хорошо все у нее. Я ж болею, Ленок, все так после операции и не оклемаюсь.
– Маам, а я пока ждала тебя соседку встретила, ну эту … с третьего. Так она не верит, что я в балетном, представляешь.
– Ага! Тут никто не верит. Вот вырастешь, как увидят тебя по телевизору, охнут. Будет им – неверие.
Ленка не понимала. Почему не верят? Странные люди какие-то.
Она опять потянулась к сумке, достала похвальный лист и с важностью протянула его матери.
– Вот, повесь, прям, где-нить в прихожей, чтоб все поверили.
Мать внимательно изучила похвальный лист и убрала его в комнату.
– А как ты приехала-то? Денег-то кто дал? – спросила потом.
Ленка тогда немного схитрила. Присвоила себе те двадцать пять рублей, не сказала что кто-то неизвестный тот взнос оплатил. Очень деньги были нужны.
– А нам стипендию в конце года дали.
– Да ты что, – мать всплеснула руками, – И много ли?
– Десять рублей, – Ленка врала.
– Вот ведь и кормят, и учат, и деньги платят. Москва-а! Так значит на обратную-то дорогу уж нет у тебя, да?
Ленка обернулась, встревожилась. Да, денег на обратную дорогу, на билеты, у нее не было, и она очень надеялась на мать.
– Ну, ничего, ничего, – размышляла мать, – Мне тут скоро больничный оплатят, и работу предлагают. Уборщицей. Тяжеловато, конечно, там площади, но … Я согласилась, в общем.
Ленка вздохнула.
– Так я помогу, мам!
– Правда? – мать подняла глаза.
– Конечно, а чего мне делать-то ещё? Знаешь, как мы там вкладываем. По нескольку часов у станка…Я привыкла…
Мать сидела озадаченная.
– Лен, ты чего? У какого станка? Чай ты не на заводе…
Ещё много предстояло маме рассказать, пояснить и поведать. Но и времени у них было достаточно – почти два летних месяца.
***
Лена уже не раз задумывалась над тем – а стоило ли приезжать? Можно было остаться в интернате, лежать себе кверху пузом, ездить к тете Лиде. Но …
Чем больше она смотрела на мать, тем больше убеждалась – стоило. У матери был полный упадок сил. Ленка не знала, как правильно это называется, про депрессию или стресс тогда мало ещё говорили. И она считала, что мама расстраивается из-за своей болезни и того, что у нее никого нет. Света лишь навещала изредка, а Наташа так вообще ее не узнает.
Детское сердце – самое всепрощающее. Оно, наверное, отчасти ангельское, а ангелам несвойственно помнить плохое. Вот и сердце Лены впитало в себя вместе с генами эту любовь к родному человеку, оно не анализировало, а просто любило.
Ее не надо было уговаривать принимать маму такой, какова она есть, прощать ей ее неидеальность, ее ошибки и заблуждения. Она просто принимала свою ситуацию, как таковую.
Попросила однажды мать рассказать о бабушке и та расплакалась. Было жаль маму.
Но вот увидела, как какой-то мужик подошёл к матери, и она разговаривает с ним и косится на Лену. Лене мужик не понравился, был он весь какой-то мятый и серый, во рту не хватало зубов. В этот момент скользнуло недоверие к матери.
Но вскоре все забылось.
Летнее время всегда лучшее из того, что может быть в жизни. Ленка нашла два платья, вероятно ещё Светкиных, старые, но вполне подходящие босоножки. Она крутилась перед наклонно висящим на стене зеркалом и очень нравилась себе.
Даже сделала несколько балетных па.
Вместе с матерью ходила она на работу, махала тряпкой, бегала с веником. Даже там, на торговых складах оценили её трудолюбие.
Света приезжала. Матери дома не было. Поговорили, сидя на скамье напротив подъезда.
Светка узнала свое платье и сказала, что такое давно не носит. На самом деле выглядела она странно. На улице лето, а она в черном, с длинным рукавом. И ногти черные, и волосы, и брови, и проткнута губа.
Она сдавала вступительные в швейный техникум. Боялась, что не поступит. Только об этом и говорила, переживала, что бабка тогда вообще «озвереет».
Но и о жизни Ленки она спрашивала много – «что» да «как» они там учатся в Москве.
– Везёт тебе, Ленка! Москвичка! Я б тоже могла. Чё я хуже тебя танцую что ли? Но я вот с бабкой. А она знаешь какая! У! Копейку не выпросишь, до того жадная, я не могу! И папочка мой мало помогает. Тут недавно поругалась бабка с ним из-за этого. А зачем я ему? У него своих двое маленьких. Теперь бабка удумала – мать прав родительских лишать, потому что та денег на меня не даёт и пьет. И Костика тоже подговорила на Наташку. В общем, там уже все к концу, скоро ты у нее одна останешься.
Лена ещё не воспринимала эти слова серьезно. Для ее детского восприятия это было просто напросто странно.
Как одна? Но ведь ни Светка, ни Наташа для нее никуда не денутся, да и мать – вот она, рядом живёт. И не пьет, как говорит Светка. Наоборот, за здоровье переживает.
Для Лены все эти «лишения прав родительских» были пустым звуком.
– Свет, но ты ж моя сестра, да?
– Естественно. Ты только нас не забывай, когда знаменитой станешь. Тебе-то чего? Ты счастливая, ты – уже москвичка! А мне … мне б хоть в швейку поступить.
Белая статуэтка балерины крутилась у Светы в пальцах с черными длинными ногтями, как на сцене сожаления о несостоявшемся в жизни везении. Ленка смотрела на руки сестры, и вдруг заметила рубцы на запястьях.
– Что это? – она схватила Свету за руку.
Та выдернула, натянула рукава.
– Ничего. Это прошлое. Мала ты ещё, чтобы знать.
Сейчас Лене стало так жалко Светку, что она вдруг бросилась той на шею и крепко прижалась.
– Чего ты? – Света не ожидала порыва, оцепенела, напряглась, – Что с тобой?
Лена отпустила сестру.
– Я просто, чтоб наобниматься на целый год. Я вот маму обняла при встрече, а она … кажется испугалась. А ты с ней обнималась хоть раз?
– Я? Да вроде тоже нет. Она ж вечно на взводе была. Вспомни.
– Ага. Сейчас другая немного, но я как-то стесняюсь ее обнимать.
– Так а зачем? Не очень-то и надо. Жили без обниманий и дальше проживем, – Светка сказала это как-то горько, в сторону.
– У меня знакомая тётенька есть. Там, в Москве. Она часто меня обнимает. Говорит, ей не хватает этого. Дочка у нее больная и обниматься не любит прямо до истерик. Вот она и обнимает меня. Она всегда говорит, что человек без объятий сохнет. А ещё Анька….ну, я рассказывала тебе. Та вообще, как подружились, так и начала обниматься. Я сначала отталкивала ее, а теперь и сама…, – она посмотрела на Светку, – Вот и тебя захотелось обнять. Пусть что хотят делают, все равно ты – моя настоящая сестра. Ведь правда?
Они попрощались. Света жила в пригороде, ей нужно было спешить на автобус. Она все оглядывалась и махала рукой, и Ленке показалось, что Светка плакала. Хотя это на нее совсем и не похоже.
И в этот момент Ленка дала себе слово – никогда не забывать о Светке, что бы в жизни ни случилось.
Быстро пролетел июль и половина августа. Ленке было хорошо. Подружка-одноклассница, наконец, вернулась из лагеря, и они вечерами гуляли вдвоем. А дома ждала мама. Лене приятно было осознавать, что мама просто есть. И хоть состояние ее всегда было каким-то усталым и нездоровым, все равно было хорошо.
Они уже отложили деньги на билет в Москву и еще немного Лене с собой. Скоро уже и на учебу.
Ленка была юна и наивна. Она никому не верила, не замечала, что мать ведёт себя странно, что в последнее время больше злится и взваливает на нее и свою работу и домашние дела.
И в один из дней случилось то, что и должно было случиться – мать вернулась домой пьяная. Она била себя в грудь, пьяно клялась, что пьет из-за того, что ее все ненавидят, что хотят обмануть, отнять любимых ею детей и ее – Ленку, тоже отнять. Она плакала о Светлане и Наташе, утверждала, что скоро помрет.
Так и уснула, развалившись в кресле.
Ленка заперла дверь, села напротив матери и долго смотрела на нее. Как можно её отнять у матери? Ерунда какая. Пьяный бред и все.
Это потому мать пьет, что несчастна. Что нет с ней Светы и Наташи. Нельзя быть счастливой, когда у тебя отняли детей. Это факт.
Никакой обратно пропорциональной связи у Лены в голове не возникло.
И на утро мать отказалась идти на работу. Ленка, промаявшись день возле страдающей от похмелья матери, ближе к вечеру пошла прогуляться.
Сейчас уже очень хотелось оказаться в училище, рядом с Анькой, с заботами тети Лиды и новой их классной, которая становилась все родней – Софиюшки, как звали ее девчонки за глаза.
Такое состояние матери угнетало. Она направилась в парк. Танцы, видно, ещё не начались, но молодежь уже собиралась, парочки, группы прохаживались по аллеям.
Вот тут, на этом аттракционе, увидела она тогда Наташку. И та хотела подбежать к ней, но ей не позволили. И она плакала. Теперь всю жизнь, глядя на этих лошадок, Лена будет считать эту карусель – грустной. Прямо ритуал грусти какой-то, а не аттракцион.
И вдруг Ленкой овладело непонятное возбуждение. И она решилась – резко развернулась, сменила направление, направилась к папе Костику. Вернее, к сестренке. А чего? Имеет право.
До трёх лет Наташка ходила за ее подолом, а теперь что? Не имеет права что ли даже повидать?
Где они живут Лена знала и направилась туда.
Дом избранницы бывшего отчима был одноэтажный частный. Во дворе залаяла собака на цепи.
Наташа увидела Лену первая, обернулась из-за лая. Она играла в насыпанной во дворе куче песка. Подошла к деревянному забору, забавно наклонилась, выглядывая – кто пришел.
Лена присела на корточки по другую сторону забора. Наталка подросла.
– Привет, Наташа!
– Пливет… А я басенку стлою.
– Здорово! Смотри какой медвежонок, он к тебе приехал из Москвы, – Лена просунула маленького мишку в щель забора, – А ты помнишь меня?
Наташа замолчала, смотрела внимательно то на игрушку, то в щель забора. И тут случилось неожиданное– она вдруг сморщила личико, оттопырила губу и расплакалась.
Потом побежала к дому, но на полпути остановилась, оглянулась и побежала обратно, открыла калитку и со слезами бросилась к Лене.
Ленка бухнулась на колени, на какие-то мелкие острые насыпанные здесь камешки, было больно, но она не чувствовала. Все, что она хотела – так это обнимать сейчас Наташку.
На плач дочки из дома вышли оба – и Костик, и его жена. Они подошли ближе. На женщине был ситцевый застиранный халат, косынка, руки в муке.
И пахло от нее тем самым кислым дрожжевым тестом, каким пахло иногда у тети Лиды дома, когда бывала она там в гостях. Лена у тети Лиды собственноручно впервые делала начинку — шинковала капусту специальным ножом. Тушёная с луком, чуть подслащенная, она была даже вкуснее пирожков.
И когда она услышала этот запах, ей, почему-то, стала стыдно за то, что шла она сюда с худыми намерениями – воевать.
Наташка переметнулась реветь к матери. Вернее, к той, которую она считала своей матерью. Женщина тыльной стороной руки гладила ее по голове.
– Ну, ты что, ты что, Наташенька…
– Я пришла просто повидаться, простите.
Ленка уже поняла, что надо уходить. Наверное, они ее проклинают. Но она не могла предположить, что у Наташки будет такая вот реакция. Сейчас от Наташкиных слез у нее у самой встал ком в горле.
Она развернулась и пошла от калитки. Но Наташка зарыдала ещё громче и побежала за ней. Лена остановилась, обняла подбежавшую и прильнувшую к ней сестричку и растерянно смотрела на взрослых.
Что теперь делать?
Родители быстро переговорили, и Костик направился к ним.
– А давайте погуляем в парке. Пойдешь?
Ленка мотала головой. Говорить она не решилась – ком в горле ещё стоял. Наталку было повели переодеться, но она что-то бормотала и тянула за палец во двор и Лену. Лена присела там на скамью и пообещала Наташе, что будет ждать. Наташа даже доверила ей подержать мишку.
– А погуляете, приходите на пироги. Может как раз и поспеют, – предложила жена Кости.
Она осталась дома. А Лена, Костик и Наташа направились в сторону парка. Наташка совершенно успокоилась, уже лепетала свое, прыгала и улыбалась. Они с Леной развлекались. Ленка качала ее на качелях, катала с горки в детском городке, лазала повсюду и сама с удовольствием вместе с ней. Костя сидел на скамье, щурился на солнце, курил.
И когда Наташа заигралась с ровесницей, Лена подошла к нему и села рядом.
– Как поживаешь, Лен? – выпуская дым всторону, спросил Костик.
– Хорошо. Учусь.
– Москва там как?
– Стоит.
Лена никак не могла решить, как называть Костика. Когда-то звала она его папой.
– Я спросить хотела. А почему вы маме не позволяете встречаться с Наташей? Это она же ее родила, – она смотрела в парк, боялась смотреть Костику в глаза.
Он потушил и выбросил сигарету, опёрся локтями о колени, провел ладонями себе по голове.
И тоже, не глядя на Лену, ответил:
– Ну, ты ж видела реакцию Наташи. Ей это тяжело. Да и надо ли это матери?
– Надо. Конечно, надо. Знаешь, как она скучает по Наташке!
– Ну, скучала б, не пила бы. А так… В общем, Лен, не время сейчас. Сейчас уж точно не время для встреч.
– Вы ее родительских прав лишить хотите, да?
– Вот видишь, ты уже все понимаешь. Лиза ее удочерить очень хочет, а для этого нужно лишить настоящую мать. Но ведь и правда, она нас мамой и папой считает. Так уж вышло, Лен.
Ленка вспомнила вчерашнее состояние матери и представила, что Наталка живет с ней. Передернула плечами.
И опять побежала к Наташке, подсаживать ее на качель. Как-то расхотелось вести этот разговор.
Стемнело, и они направились домой. От пирогов Лена отказалась. Почему-то подумалось, что это уж совсем предательство мамы – пить чай в семье, которую она проклинает.
А наутро Лена обнаружила, что денег, отложенных для нее, на том месте осталось совсем мало. Мать махала рукой и обещала деньги к ее отъезду достать.
Теперь Лена поняла все. Именно поэтому мать и не присылала деньги, а только обещала их. Она могла долго копить, но в один миг их пропить. Это и причина всего, и смены работ, и бардака в квартире, и переглядок с неприятными личностями, и этого лишения прав на Свету и Наташу.
Ленка полдня пролежала на диване, сжавшись в клубок от обиды. Но она должна будет уехать. Должна!
И она решила. Деньги на билет она найдет. Можно попросить у Костика, или взять в долг у мамы одноклассницы, или у Светкиной бабушки. А ещё она уже познакомилась с начальницей матери на складе, где помогала мыть полы. Добрая женщина, тоже может помочь.
Август перевалил на вторую половину. Нужно было спешить.
Но, как известно, беда не приходит одна. На следующий день мать открыла дверь, и в квартиру вошли две женщины и мужчина.
Они по-хозяйски присели за стол в комнате. Мать как-то сжалась, отвечала на вопросы испуганно и сбивчиво. Отдала зачем-то им документы свои и Лены.
Это была комиссия органов опеки и попечительства. Мать подписывала какие-то бумаги, ей объявляли даты суда и какие-то решения.
Лена ничего не понимала, она понимала, что мать стыдят, ей было обидно, и она ждала, когда ж эти люди, наконец, уйдут.
– Собирайся, девочка. Ты поедешь с нами, – вдруг объявила ей полная тетка в синем кримпленовом платье.
– Куда?
– Пока в приют, а дальше увидим. Но ты не переживай, у нас лучший приют в области.
– Я не поеду, я с мамой останусь.
– Не положено, пойми, деточка. Давай я помогу тебе вещи собрать.
– Я не поеду, мне в училище скоро, я в Москве учусь. Скажи, мам.
– Да. Она в Москве учится на балерину.
Троица переглянулась. На лице женщины мелькнула гримаса недоверия. Она скосила глаза на начальницу, точно приглашая ту убедиться в том, с кем приходится иметь дело.
– А справка есть из училища?
Справки не было. Ленка вспоминала, что девчонки бегали за какими-то справками, но ей она тогда не требовалась.
Эх, если б вспомнила она тогда про похвальный лист! Но мать его так и не повесила, а Лена, по малолетству, ещё даже никак не соотнесла его с доказательством своей учебы.
– Собирайся. Потом во всем разберемся.
– Мам?!
Ленка искала защиты. Но мать уже сдалась. Она сидела, опустив голову, закрыв глаза рукой.
– Мам!
– Давай без истерик, ребенок, чтоб вон дяденьку не подключать. А? Тебе понравится в приюте, вот увидишь, там замечательно кормят, фрукты, там хорошие воспитатели, кино, театры…
Тётенька что-то бормотала, а Ленка не верила в происходящее. Она сидела и смотрела на мать.
– Болею я, Лен …
Угнетенная сознанием своего бессилия, она все же вынуждена была отправиться в приют.
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ