Светка была лучшей версией меня. Во всех отношениях. Красивее, как утверждала бабушка, спокойнее, умнее. В её голове не возникало «дурных» идей, она никуда не лезла, ничего не ломала и не роняла. Идеальный ребенок, в отличие от меня, Татьяны.
Светка — моя сестра. Я старше неё на пять лет. Она появилась в моей жизни после того, как мама второй раз вышла замуж.
— Светланка такая тихая, спит себе и спит, ест хорошо. Никаких проблем! — восхищалась бабушка Аня, мамина мама. — Ты, Таня, такой не была. Всё плакала, плакала, плакала, очень капризный ребенок. Даже к врачу тебя возили, мать твоя извелась вся, переживала, а ты как будто нарочно кричала. Столько нервов вымотала, ужас! А сестренка твоя, видишь, какая спокойная! Любо–дорого… Ну, тут всё понятно, генетика…
Баба Аня сюсюкалась с лежащей Светланкой, а мне выдавала букварь, заставляла учить буквы. С тех пор я ненавижу читать. Это как наказание за то, что ты «не такая», «не уродилась», а твоя сестра «уродилась».
У нас со Светой разная генетика. Мать одна, а вот отцы…
Мой был, по словам всё той же бабы Ани, непутёвым, легкомысленным бездельником, который только и сидел у моей матери на шее, постоянно ругался с тёщей… А потом и вовсе ушел от нас.
Мама, конечно, переживала, плакала, а потом встретила дядю Борю. Тот оказался совсем другим. Взрослый мужчина, с лысиной и одышкой, с толстыми короткими пальцами и глазами навыкате, он протиснулся в нашу прихожую как–то боком, по–медвежьи переступая с лапы на лапу, вытер лоб рукавом и огляделся.
Мама смущенно развела руками, мол, вот так и живем, а дядя Боря, пожав плечами, улыбнулся.
— С милой рай и в шалаше, Ирочка! И в шалашике, — добавил он, увидев, какие в нашей миниатюрной квартире комнатки.
Дядя Боря облагодетельствовал, составил счастье, дал шанс на нормальную жизнь моей матери. Так говорила баба Аня, которая, как только Борис Борисович появился у нас в доме, тут же приехала «знакомиться поближе», намарафетенная, в каком–то немыслимом бордовом платье и с такими же яркими, пошлыми, свекольными губами. Она привезла торт и шампанское, протянула Борису руку, как будто думала, что новый зять тут же припадет к ней своими пухлыми губами, но дядя Боря припадать не стал, неловко пожал худые тёщины пальцы и принял скинутое бабушкой пальто.
— Ну что же, давайте знакомиться, — прошелестела баба Аня несколько разочарованно. Бордовое платье, видимо, было надето на её пышный бюст с целью сразить мужчину наповал, но не вышло. — Я так рада! Так рада за Ирочку! Таня, отойди! Ну что ты цепляешься?! — Бабушка решительно отодвинула меня, сунула в мои маленькие ручки пакет с едой. — Признаюсь, я очень волновалась за Ирину! — заворковала она дальше, уже полностью сосредоточившись на Борисе Борисовиче. — Дочка у меня такая скрытница, всё тайком — и ЗАГС, и роспись… А я же переживала! Борис Борисович, вы нас просто выручили! Вы наш спаситель!
— В смысле? — Дядя Боря пожал мощными плечами.
— Да как же… Нет, точно выручили! Ох, я так боялась за Иришу… Ну кому нужна женщина с… — зашептала баба Аня, кивнув на меня. Губы её при этом брезгливо выпятились. Или мне это просто показалось.
Мама смущенно отвела взгляд, схватила меня за руку, поправила бантики на мое голове. Нежно–кремового цвета ленты, отглаженные, стоящие торчком, жутко щекотали и кололи шею, но я терпела, потому что мама просила меня быть умницей.
Борис Борисович, решительно протопав на кухню, где мы теперь все едва помещались, опять пожал плечами, усадил тещу за стол, сел сам.
— Да вы что! Ваша дочь — это настоящий клад! — протрубил он так, что бантики на моей голове задрожали. — Такая хозяйка, просто умница! А Татьяна… — Кивок в мою сторону, невнятный рык. — Нормальный ребенок, как все. Воспитаем. Не в детдом же сдавать! Ирка, дай ещё капусты, уж больно сочная вышла. Принеси с балкона, ну!
Мама встала, быстро взяла со стола миску и ушла за очередной порцией квашеной капусты. Потом они все вместе пели, закрыв глаза и раскачиваясь, а я ушла в комнату и баюкала на руках тряпичного зайца. Его мне подарил отец, мой настоящий отец, который однажды утром ушел за хлебом и почему–то не вернулся. Я слышала, как мама тогда кричала на него, он отвечал ей грубо, не помню, что, но мама заплакала… Было утро, совсем ещё рано, даже не рассвело, а они уже ругались. Потом он ушел, а мы с зайцем долго ждали его и хлеб. Очень долго…
Месяца через два после вселения в нашу квартиру, дядя Боря, которого я упорно не хотела называть папой, объявил, что продал свой дом в деревне, теперь надо продать эту крохотную квартирку, и тогда вложиться в кооператив. У него уже есть на примете хороший дом, строится, «ещё успеем вклиниться, отхватить угол». Он вообще был очень хватким, шустрым в плане приобретения вещей мужчиной. Бабе Ане это очень нравилось.
— Борь, а пока–то мы куда? Надо же еще стройку пережить! — растерянно развела руками моя мама.
— Ничего. Анна Викторовна нас выручит! Я ней говорил, она согласна. Нет разве? У тебя нормальная мама, Ирочка! Мы её не стесним, да и за Танькой будет пригляд! Вон, растет маковый наш цвет. Растешь, Таня? — наклонился он надо мной, заслонив солнечный свет. От него пахло луком и кожаной курткой.
— Расту, — пропищала я, ещё крепче прижав к себе папиного зайца. Потом у меня в голове возник совершенно резонный вопрос, куда же папа принесет хлеб, если не узнает, что мы переехали.
— А я, что, тебя плохо кормлю? — пробасила глыба, дядя Боря сердито нахмурился. — Никуда он больше ничего не принесет. И хватит об этом!
Я испуганно посмотрела на мать, а она сделала вид, что занята раскладыванием вилок в буфете, очень важное занятие…
Нет, дядя Боря меня не обижал, не бил, боже упаси, иногда кричал, если я баловалась, но редко. И всё же… И всё же как будто только терпел или просто стеснялся. Не ласкал, не гладил по голове, если я рисовала рисунки и приносила их на кухню показать родителям. А ещё мама горячо обсуждала с подругой, тетей Кирой, по телефону, то, что он «не переписал» меня на себя, я до сих пор была Андрейченко, как папа. А мама стала Корольковой. Это иногда доставляло нам много неудобств, но Борис Борисович будто и не тревожился.
Масло в огонь подливала баба Аня.
— Мам, ну хоть ты с ним поговори, пожалуйста! Он же Таньку любит, вон, игрушки ей покупает, — шептала на кухне моя мама так, что я всё слышала. — А признавать не хочет. Но ведь Таня — моя девочка, дочка, ну и его теперь, значит! Игорь всё равно сидит, его можно лишить прав, и тогда…
— Не знаю, детка… Не знаю! — мотала головой баба Аня. — Я бы вообще на твоем месте Танюшку отвела, куда следует. Ну, наломала ты дров по молодости, бывает. Ошиблась. Тоже бывает. Игорь тебя окрутил, глупышку мою. А теперь эту его дочку нам воспитывать? Ты сама–то подумай, какие тут эти самые… Гены, вот! Беги, лишай его, этого вора, прав родительских, а потом Танька твоя украдет тоже что–нибудь, и о Борисе станут плохо думать. Нет, нет, детка. Ты лучше Боре роди маленького, хорошенького, другого ребенка. И живите. А Таня… Найдем и ей место. Игорь рано или поздно выйдет, вот пусть и воспитывает. Ир, надо в будущее смотреть, понимаешь! О себе подумай, о муже. Налаживается всё у тебя, вон, Борис Борисович квартирку какую вам нашёл. Золотой человек, просто бриллиант! Хватай и держи крепко. А Таня твоя, уж извини, не ко двору. Сын вора — вор, Ира. Таким место в детдоме.
Мне тогда стало так страшно, так страшно, что я заревела на весь дом. Мало что поняла, про папу особенно, но испугалась, что мама меня бросит. Ну как же так?! Папа уже ушел, теперь и мама меня куда–то уведет?!
— Мама! Не отдавай меня, мама! — закричала я.
Мама выскочила из кухни, схватила меня за плечи, обняла.
— Нет! Нет, Таня, нет, слышишь?! Я люблю тебя, девочка моя, люблю. И никому тебя не отдам! Никому, поняла? — мама сгребла меня в охапку, прижала к себе крепко–крепко, так, что мне даже стало трудно дышать, целовала моё лицо, шею, тоже плакала, а потом стала кричать на бабу Аню.
— Не смей, слышишь?! Не смей, мама, так говорить! Даже думать не смей! Игорь оступился, да, он оказался плохим человеком, но Таня — моя дочь, хорошая и добрая, самая–самая лучшая. И признает её Боря или нет, а я её никому не отдам. Ни–ко–му!
— Поглядим, как ты запоешь, когда Борька тебя на свою квартиру перевезет, и ты ему родишь ребенка, его ребенка. Вон, живот–то уже выпирает. Думаешь, я не заметила? Когда родишь, Борис уже будет решать, кому с ним жить, а кому — нет. Я, Ира, долго молчала, — баба Аня прищурила глаза, презрительно скривилась. — Но теперь ради чего? Ты не о своей жизни уже должна думать, а о мужниной, о его репутации. Он и так тебя взял с дитём, а ты тут ещё требуешь что–то? Любишь его? — строго спросила баба Аня.
— Люблю…
— Тогда делай всё, как надо. Как по разуму. Ну хоть раз, Ирка, сделай что–нибудь хорошо!
Тогда мы только–только переехали к бабе Ане, и весь этот разговор состоялся на её кухне, какой–то замызганной, неаккуратной, с вечно набросанными в раковине чашками и тарелками, с пыльным подоконником и прожжёнными сигаретой шторой. Баба Аня была «на коне». Мы без квартиры, она нас «милостиво пустила», а значит и последнее слово оставалось за ней.
В тот вечер я заболела. Подскочила температура, я вся горела и просила пить.
Мама уложила меня под одеяло, сидела рядом, гладила и шептала сказки. Мама знала очень много сказок, самых разных. Я слушала и дремала.
А баба Аня гремела на кухне кастрюлями и слушала радио. Она всегда слушала радио, оно бубнило без перерыва с утра до ночи. «Так хоть как будто среди людей!» — объясняла рано ушедшая на пенсию бабушка…
Целыми днями баба Аня мыкалась по дому и смотрела в окно, а я сидела рядом и листала книжки. Мама куда–то уехала, без неё было скучно.
У бабушки в квартире я нашла энциклопедии. Большие, тяжеленные тома, аккуратно выставленные по номерам, занимали нижнюю полку в шкафу. В этих скучных энциклопедиях иногда попадались красивые картинки — созвездия, цветы, какие–то животные.
Читала я плохо, лезла к бабе Ане за разъяснениями, но та от меня отмахивалась, как от мухи.
— Отстань, Танька! И без тебя забот хватает. Вот мама вернется, пусть и занимается с тобой!
— А когда мама вернется? — не отступалась я.
— Как родит ребеночка, так и вернется. Иди уже, не мозоль глаза! Собирайся, пора в садик!
Баба Аня переодевалась, повязывала мне шарф, натягивала шапку и вела по грустным, залитым дождём улицам к бледно–розовому трехэтажному зданию. Пока мы жили у бабушки, меня определили в ближайший детский сад (опять же договорился Борис Борисович).
— Анечка, ты? — Иногда по дороге мы встречали бабушкину знакомую, тетю Валю. — Куда же?
— Да в сад, будь он неладен. Ирочка в больнице, а на меня Таньку повесили.
— А что дочка–то? Заболела? — как будто сочувствовала бабе Ане Валентина, а сама так и рассматривала меня, с ног до головы и обратно. Видимо, знала, что я у мамы «от вора», а это очень любопытно.
— Нет, типун тебе на язык, Валька! — мотала головой бабушка. — Ждем прибавление. От нормального мужа. Наконец–то повезло, попался хороший человек, не побрезговал. И квартиру строим, в кооперативе! Будем там жить скоро!
— Ну надо же… — поджимала губы собеседница, сраженная наповал новостью, как повезло бабе Ане. — Ладно, дочке привет. Извини, спешу. Пока!
Бабушка кивала и довольно улыбалась. Ну как же! Теперь все знают, что она скоро съедет из этой затхлой двушки на первом этаже, станет жить в новеньком доме, может быть, даже определит себе отдельную комнату.
О том, что Анна Викторовна собирается переезжать вместе с «молодыми», ни Ирина, ни её муж не знали, но это и лучше. Пусть им будет такой хороший сюрприз!..
Из сада меня забирал уже сам Борис Борисович. Он приходил такой важный, солидный, с портфелем, протискивался в проём распахнутой калиточки, здоровался с воспитательницами, искал меня глазами.
— Танька! За тобой дед пришел! — бежал ко мне Петя, мой одногруппник. — Вон стоит! — И тыкал пальцем в отчима.
— Это папа, — дула я губы. — Спасибо.
Петя удивленно смотрел на меня, потом на дядю Борю.
— Папы такими старыми не бывают, — наконец выдал он. — Дед! Твой папа — дед!
Петьке было смешно, а я понуро плелась к дяде Боре. «Нет! Это не мой папа! — хотелось крикнуть ему. — Мой папа молодой и красивый, просто он уехал. А это ещё один папа… Другой…»
Дядя Боря терпеливо ждал, пока я заберу свои пожитки, потом брал мою ладошку в свою огромную ручищу, и мы уходили, опять кивнув воспитательницам. Едва за нами закрывалась калитка, они принимались обсуждать меня и Бориса Борисовича. А мою маму они вообще никогда не видели…
Мама лежала в больнице на сохранении. Иногда Борис Борисович после детского сада водил меня к ней. Я стояла у окошка, мама — с другой стороны, мы кивали друг другу, я приживалась лицом к холодному стеклу, а мама гладила меня через это самое стекло. Но от её прикосновений не становилось теплее. Мама была какая–то грустная, бледная. Я приносила ей рисунки, дядя Боря передавал их через нянечек, и мама потом прятала их в кармашке своего байкового халата. Я до сих пор его помню: мягкий, светло—голубой, а на воротничке затертое кружево. Халатик уже едва–едва сходился на мамином животе, и мне казалось, что маме больно от того, что живот такой огромный. Я жалела её, но совершенно ничего не могла поделать. Совершенно ничего…
… — Ну наконец–то! — выдохнула бабушка, когда в пять часов утра в квартире раздался телефонный звонок. — Сколько весит? Девочка… Да, идеально! Просто идеально! — Анна Викторовна, не попрощавшись, положила трубку и, распахнув дверь комнаты, где спала я и дядя Боря, закричала:
— Борис! Вставайте, Борис! Ира родила. Из роддома звонили, я там прикормила одну медсестру, падкая до денег девчонка, Зинка, кажется, так и смотрела на мой карман, где деньги лежали… Ну, не будем об этом… Вот она и сообщила. Девочка родилась, хорошая, без патологий. Ну теперь заживем, Боренька! Заживем!
Она крепко хватила его по спине, не рассчитала. Сонный Борис Борисович опрокинулся набок, забарахтался, вскочил, ошалело посмотрел на меня. Я прижала к себе своего зайца.
— Как же родила? Ей же сказали, через неделю! Анна Викторовна, вы перепутали что–то! — возмутился отчим.
— Нет. Бегите, Боря, звоните в справочную, если мне не верите. Наконец–то! Хорошая семья от хорошего человека! — вытолкала его в коридор бабушка.
— А как сама Ирка–то? — не отставал от неё дядя Боря, на ходу застегивая трясущимися руками рубашку. — Что она–то?
— Ой, Боря! Ну что она?! Ну поваляется и встанет. Сказали, правда, кровотечение было. Но Ира здоровая, откормленная женщина, вытянет. Не о том ты, Боря, думаешь! Не о том! Главное, что девочка здоровая родилась. Потомство нормальное хоть теперь, не то, что эта Танька…
Борис Борисович, уже схватившийся за телефон, вдруг обернулся, строго посмотрел на тёщу.
— Мы с Ирой не собаки и не рыбки в аквариуме, чтобы потомство вам метать. И дети наши — не щенки или мальки какие–нибудь. А про Таню вы больше так не говорите! Она наша дочка, такая же, как вторая, новорожденная. И… — Он хотел ещё что–то добавить, но Анна Викторовна так заливисто рассмеялась, что у меня зазвенело в ушах.
— Такая же? Такая же?! Боря, вы просто многого не знаете. Ну ладно, не о том сейчас! Не о том! Звоните же уже! Ну! — Глазки Анны Викторовны забегали, она сунула зятю трубку, сама набрала номер.
А я стояла в дверном проёме комнаты и вдруг поняла, что родилась другая девочка, хорошая, правильная, дяди Борина, она теперь будет лучше, всегда лучше меня. И мама станет её любить больше, потому что она не папина, а этого Бориса Борисовича.
Я легла на кровать, накрылась с головой одеялом. Мне было тогда пять лет, и я помню, как хотелось выть и грызть подушку. Но я только крепко–крепко прижала к себе зайца и зажмурилась…
Маму выписали через неделю. Новую девочку назвали Светланой. Мама так и сказала:
— Смотри, Танечка, это Света, твоя сестрёнка.
Я сунулась головой под уголок конверта, но дядя Боря отодвинул меня.
— Нельзя так близко. Не дыши на неё.
На Светку нельзя было дышать, нельзя было её трогать, хватать за высунувшуюся из пеленок ручку. Всё было под запретом. Потому что Света — лучший ребенок на земле, а я… Ну вы понимаете.
В сад я приходила теперь самой первой, забирали меня последней. Борис Борисович всё также вваливался в калитку, отдувался и просил позвать меня, «только быстро». Потом мы бегом бежали домой, потому что пора гулять с коляской. Дядя Боря брал коляску, мама сносила по лестнице кулек с сопящей Светкой, на ходу улыбалась мне, а потом, уставшая, ложилась поспать.
Я следила из окошка за нарезающим в скверике круги дядей Борей, но тут же ко мне подлетала баба Аня, отталкивала от окна, распахивала его настежь.
— Хватит тут торчать! Светик сейчас придет с прогулки, а ты надышала. Опять капусту в саду давали? Неужели нет больше для вас там еды?! Танька, ты вся пропахла чем–то. Иди, в коридоре посиди! — она выталкивала меня прочь из кухни, а сама закуривала.
Баба Аня последнее время очень волновалась. Скоро должен состояться переезд, а она, Анна Викторовна, пока так и не поговорила с зятем, чтоб взял её с собой. Нет, она даже не сомневалась, что возьмет, ведь Ирке нужно помогать, за ребеночком приглядывать. Но вот как это сказать? Намекнуть или прямо?..
От нервов у бабы Ани болела голова, от головы помогали сигареты, вот она и курила у распахнутого окошка. А я сидела в коридоре и пахла капустой…
Моя идеальная сестра вернулась с прогулки румяная, улыбалась, что–то там лепетала. Её отнесли к маме, а я села есть гречневую кашу.
Напротив сидел Борис Борисович, пил чай. Он уже поел на работе, теперь согревался после прогулки.
— А что же, Боренька, квартира готова? Когда же переезд? — не выдержала баба Аня. Я тоже перестала ковыряться в тарелке, подняла голову.
— Недели через две. Мебель привезем, Ирка скажет, что и как поставить, и уж тогда переедем. Не волнуйтесь, Анна Викторовна, не долго мы вас тут стеснять будем. Загостились, понимаю, но уж стройка — дело такое… Хорошо, люди порядочные все, материалы не таскают по дачам.
— Да я не волнуюсь, Боренька… Не волнуюсь… А что же ваша родня? Где теперь? — вдруг встрепенулась бабушка, села напротив зятя, вытянула шейку, как курица, которая увидела червяка.
— Мои? У сестры. Тесновато, конечно, но что уж тут… Понимают, что нам с Ирой надо устраиваться. Да там им хорошо, тоже дом, угодья, так сказать. На свежем воздухе опять же. Вот с нашей квартирой разберемся, им помогу. А налейте–ка мне ещё чайку, Анна Викторовна. Совсем я продрог что–то.
И протянул ей свою чашку. Баба Аня с готовностью подхватилась, запнулась ногой о табуретку, чертыхнулась, извинилась и плеснула в чашку заварки. Сейчас бы самое время провернуть задуманное. Ох, только бы не спугнуть!
— Боренька, я вот что хотела сказать… Танька, иди к матери, спроси, не надо ли чего! — вдруг дернула она меня за подол платья. Я послушно встала.
Пока протискивалась между дядей Борей и стенкой, он вдруг обнял меня своими ручищами.
— Стой, кто идет! — И засмеялся. — Держи, Таня, тебе подарок. Белка мне на улице передала, неси, говорит, своей хорошей дочурке. На!
В мои руки опустилась большая шоколадная конфета в красивом сине–зеленом фантике. Я удивленно посмотрела на дядю Борю. Такие конфеты продаются у нас в магазине на развес, очень дорогие, поэтому бабушка их никогда не покупает. А дядя Боря, выходит, купил? Мне?
— Что надо сказать? Ох, неблагодарный ребенок! — встряла баба Аня. — Вот сколько ей добра ни делай, а всё равно волчонок! Танька, «спасибо» не учили тебя говорить?
Она так хватила рукой по столу, что чашка Бориса Борисовича опрокинулась набок. Последовали скомканные извинения, баба Аня принялась ползать с тряпкой по полу, вытирать чайную лужу, а дядя Боря вдруг ткнулся в мой лоб — поцеловал, подмигнул и велел идти к маме…
— Танюша, поела? — мама сидела на диване, а Светка лежала рядом, таращила на меня глаза.
— Угу, — кивнула я. — Тебе чем–нибудь помочь?
— Посиди со мной, Таня. Как дела? Что в садике?
Мама слушала мой сбивчивый рассказ, а потом уснула. Тогда я наклонилась и стала впритык разглядывать сестру, лучшую во всех отношениях. Та хватала меня за нос, пыталась улыбаться.
А на кухне тем временем баба Аня перешла к решительным действиям.
— Я вот что хотела предложить, Боря. Вы подумайте, всё взвесьте. Иру не впутывайте, она плохо себя чувствует. Так вот… — Анна Викторовна мялась, сглатывала, хваталась за пачку с сигаретами, потом откладывала её. Так когда–то и Ира перед ней нервно моргала, боясь сказать о том, что они с Игорем расписались и у них будет ребенок, Танечка.
— Ну что? Что вы там хотели? — не выдержал Борис Борисович. Он устал, намаялся на службе, а утром, никому ж ничего не сказал, но ездил на стройку, сказали самим носить в свои квартиры батареи, помогать разгружать машину. Он носил, договаривался со сварщиками, надорвал спину, теперь дышал неглубоко, иначе внутри простреливало. А эта женщина всё никак не разродится своими умозаключениями…
— Я думаю, мне лучше переехать с вами, я же так помогаю Ире со Светочкой, да и за Танькой глаз да глаз нужен, она же изуродует ребенка! А ведь я, Борис, педагог по образованию, могу заниматься с внучкой. Она у нас вырастет настоящим вундеркиндом, да–да! Ира совсем раскисла, она не справится, а я помогу. Тогда я к вам, а эту квартиру, ну… Можно даже сдать вашим родственникам. Тоже доход! Много брать не станем, но и копейка рубль бережет, как говорится. Да, и насчет Татьяны… Я предлагаю, пока не поздно, сдать. Ну видно же, что ничего хорошего уже из нее не вырастет. А отец вернется, пусть забирает, воспитывает. Вам же она, я смотрю, не нужна? Не признаете и правильно делаете! Ира её по ошибке родила, по недопониманию, ну и я упустила, конечно, на аборт вовремя не повела. Начнем все с чистого листа! Как вам моё предложение?
Анна Викторовна, до этого говорившая как будто кому–то в окошко, то ли ветке клена, то ли сидевшему на ней нахохлившемуся воробью, обернулась и вдруг поняла, что перегнула палку…
Борис Борисович, красный, что только огнем не дышащий, стоял, опершись кулачищами о стол, и шумно дышал.
— Что значит в детдом?! Что значит аборт? Что значит с чистого листа?! Вы в своем уме? — загрохотал он. — Куда вы собрались? С нами в квартиру? А моим сдавать будете? Да, Анна Викторовна, хватили! Никогда, слышите, никогда не приму я вас в нашем с Ирой доме, никогда! За то, что разрешили у вас жить, большое спасибо. Да и жили же на мою зарплату, не так ли? А теперь хватит. Всё! Таня! Танюшка, иди сюда! — позвал он меня.
Я послушно приплелась на кухню. Мама, задремавшая, было, проснулась, схватила Свету, прижала к себе, меня тоже пускать не хотела, но я всё же пошла. Я знала, что сейчас скажет мне дядя Боря. Баба Аня предупреждала, что скоро он меня выгонит. Сейчас он сообщит, что мне нужно уехать, что он и мама, и Светка теперь будут жить сами, а я сама. Иногда, вызвавшись укладывать меня спать, баба Аня рассказывала, как живут дети в приютах, как там весело и вкусно кормят… «И для тебя там место скоро будет, жди!» Дождалась.
Я встала рядом со столом, быстро посмотрела на испуганную бабу Аню, потом опустила глаза и положила на стол конфету, ту самую, дяди Борину.
— Татьяна! Таня, значит так! — закричал он. — Что это? Убери сейчас же конфету и слушай меня! Ира, и ты слушай! — крикнул он, обернувшись к коридору. — Завтра же! Завтра решим вопрос с Таниными документами. Таня, что ты плачешь? Что?
Он схватил меня за плечи, стал трясти, а я не могла ничего ответить, только всхлипывала и икала.
— Я в приют пойду? — наконец прошептала я.
— Какой приют?! Господи, что вы все тут напридумывали?! Таня, ты наша, мамина и моя, поняла? В приюте дети–сиротки, а ты наша. Я не хочу и не стану требовать, чтобы ты называла меня папой, не заслужил пока, но уж друзьями–то мы можем быть? Таня, ты наша дочка. И весь разговор. Теперь с вами, Анна Викторовна! — Борис Борисович подхватил меня на руки, я обняла его за шею. От него опять пахло луком и кожаной курткой, и это было приятно. — Вы никуда с нами не поедете! Вы никогда, слышите, больше никогда не станете тут толкать свои идеи по поводу Ириного прошлого. Спасибо, что приютили. Знал бы раньше, никогда бы с вами из одной кастрюли не стал бы есть. Ира! Иришка, собирайтесь, поехали. К моим поехали! Ничего, сам я всю эту кашу заварил, сам расхлебывать буду. Таня, беги, вещи собирай. И слушай, вот что ещё… — Он поставил меня на пол, поправил кофту и, наклонившись, попросил:
— Матери помоги, Светка там игрушки раскидала, собери, а… Ты шустрая, беги, бельчонок!
Никаких игрушек моя сестра не раскидывала, но мне было приятно, я — шустрый бельчонок, я всё смогу!
— Да как же… Куда же?! — стенала в прихожей баба Аня, хватала наши пожитки. — Ну неужели не хотите вы хорошо пожить, достойно, а?! Ирка, всю жизнь ты мне поломала, всю испортила, а теперь бросаешь?! Не родилась бы ты на свет, глядишь, я бы счастливой была, а теперь, вон, за твоими отпрысками горшки выношу, и ещё виноватая я?! Да вон пошли, поняли?! Вон! И Борис твой пусть катится! Кооператив у него, глядите! Тьфу!
… Мы уехали в тот же вечер, не ведь куда, в какой–то деревенский дом с баней и козой, мы мылись в корыте и топили печку. Я не ходила в садик, а сидела с мамой, и мы читали книжки, листали журналы, мама учила меня рисовать. А Света спала рядом, в кроватке. Мама расцветала, стала очень красивой. Местные старушки приносили нам молоко и пироги. Мама совершенно не умела печь, а они учили её. Милые, деревенские старушки… Я вас часто вспоминаю… И песни ваши, и присказки, и то, как вы на нас смотрели — как будто все дети и взрослые вокруг — это ваша большая семья. И ваши глаза с лучиками морщинок, и сухонькие ручки, и валеночки, стоящие в углу, и святой уголок в ваших избёнках, и то, как там горела, чуть трепеща от сквозняка, лампадка. Там, у вас в домиках, жило что–то доброе, теплое, не требующее документов и паспортов. Вы нас тогда отогрели, спасибо вам!
Когда мы наконец въехали в новую квартиру, все завидовали дяде Боре, какая у него красивая жена. Это благодаря вам, старушки!
— А уж дочки… Дочки–то прелесть! — качала восхищенно головой наша новая соседка, тетя Маша.
Борис Борисович смущенно кивал, почесывал за ухом и прижимал меня к себе…
И вот теперь «лучшая версия меня», Светка, выходит замуж. Наша красавица и умница. Она учится в институте, работает и вот теперь ещё и замуж собралась. Я сижу рядом с ней, вижу, как дрожат её руки, а на безымянном пальчике блестит кольцо. И знаете, я ей не завидую. Я счастлива, что Бог послал мне дядю Борю, неловкого, огромного и неказистого, Свету и всех тех, кто был рядом. Ну а я… Генетика, вы же помните… Я тоже учусь, занимаюсь плаванием, танцами, рисую что–то и совершенно не хочу замуж. У нас со Светой разные пути, но главное, что у них, этих нитей, было одно начало — мама и дядя Боря, наш папа.
Ну вот, я плачу… А Светкин друг Пашка протягивает мне руку, зовет танцевать. Он хороший парень, смешной. Он мне нравится, а я нравлюсь ему. И да, я поймала Светин букет… Случайно, правда! Мама улыбается мне, кивает. Борис Борисович тайком вытирает платком глаза, наш чувствительный папка!
Ну что ж… Я иду танцевать с Пашкой, я — самая лучшая версия самой себя, потому что у меня есть те, кто меня любит.
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!
Автор Зюзинские истории