Митрофановна поставила ведро на землю, вытерла руки о длинную цветастую юбку. Нервы ее ходили ходуном.

«И где эта холера Галька? Бессовестная, бестолковая и ленивая ее соседка. Вчера сказала ей, что пырей в огород лезет, а она хоть бы хны – как лез, так и лезет.»

Митрофановна ждала, ходила по двору, то и дела вглядываясь через забор, сторожа соседку. Зло брало! В сарае свинья орет, дома дел невпроворот у нее, слова и доводы так и лезут наружу. И все из-за этой гадины – не йдет и не йдет! Только б дрыхнуть ей до обеда!

Наконец, она увидела, что Галька показалась на крыльце. Длиннющая, как оглобля, в вечном своем грязном халате. Ох, и накопила Митрофановна злости, пока не появилась ее вражина.

Она тотчас начала заготовленную речь громко и порывисто – пускай все слышат.

– Уж если ты, Галина, сама лентяйка, так работника себе найми – грядки полоть. Говорила ж вчера, что пырей ко мне лезет!

Галина ответила не задумываясь, походя, не поворачивая на нее головы, не глядя в ее сторону, но достаточно громко.

– Так тебе мешает, ты и найми. Али сама приходи – подёргай. Вона, – показала подбородком, – Калитка открытая, – она ушла из поля видимости, слышно было, как выплеснула на огород ведро с помоями.

Митрофановна открыла рот от такой наглости. Ее аж затрясло от услышанного. Однако нужно было ждать, пока вернется змея эта во двор. Она оглянулась через частокол с другой стороны. Никого не увидела, но уж предположила, что баба Катя слушает. Побежит потом по селу кумушкам рассказывать:

«Во-от Галина отсекла так отсекла Митрофановну!».

Ситуацию надо было срочно спасать, а та, как застряла в огороде.

Ссориться и скандалить бабы в Звереве умели. На то, видать, и зовётся село – Зверево. Скромницы и тихони тут, конечно, тоже были. Вон Анька Давыдова за всю жизнь ни с кем не поскандалила. Так о ней и не говорили ничего – скучно. О чем говорить-то? Да и разве это баба, если свое отстаивать не умеет? Ее носом тыкают, а она – только глаза в землю. Ни Богу свечка, ни людям кочерга.

А о таких, как Митрофановна с уважением говорили – баба-огонь! Своих в обиду не даст. И всегда она была с кем-то в ссоре. Дня не проходило, чтоб с кем не позубоскалила.

Ссоры вспыхивали, как порох. В магазине, на улице, на полевых работах, в клубе, если сборище какое, а уж у автолавки сам Бог велел.

Ни тяжёлая ноша, ни спешность не могли оторвать ее от ссоры. Час могла стоять и рубиться, и всегда уходила победителем. В домах на кухнях Зверева привычно со смехом говорили о нынешних ссорах: в лицах, с подробностями и полной передачей дробного режущего диалога. «А она…, а та ей…»

А однажды Ольга Митрофановна на базаре даже чуть не подралась с тёткой из Якимихи. Вот была ссора так ссора! Все помнят. Базар гудел, как улей, по которому поленом стукнули. В общем, нашла коса на камень. Изощрялись почём зря, народ собрался, как на представление. Артистки вошли в раж – окружённые благодарными зрителями исполняли свои лучшие роли. И каждая хотела быть примой. Проклятия переходили в угрозы, приплетались родственные связи, мужья и их бывшие подружки, и даже применялись грязные намеки с посылом.

И надо сказать, что лихо вплоть до мордобития, возникшее в начале ссоры, постепенно превращалось в показательный спектакль. Так ругаться ещё уметь надо! Язычок не у каждого на это дело способен. Да и мозги тут надо иметь лихие, чтоб быстро и ловко вот так закручивать. Можно даже сказать – талант.

Но ссора постепенно затихала, как далёкий гром после грозы.

– Сука ты и есть сука! Сдохнешь, и пожалеть будет некому.

– Только перед этим на могилу твою плюну, змея ты подколодная. Это-то уж точно успею…, – и говорилось это уже спокойно, как само собой разумеющееся и не такое уж и чудовищное. Покруче слыхивали.

Вот и с соседкой своей Галиной Ольга Митрофановна давно уж воевала. Наговорила селянам о той столько, что не увезешь. А Галине хоть бы хны. Огрызается и сама на Митрофановну наговаривает.

– Дура она и есть дура. «Слушайте» ее больше.

Наконец, Галина показалась из-за сараев, Митрофановна – уж на изготовке.

– Это ж до какой такой степени излениться надо, что и траву подергать – проблема? Чем занята-то, соседушка? Али сарай побелила? Али внуками завалили тебя?

– А я дочь правильно воспитала – она внуков на бабку не взваливает.

Ооо… Где черт не справится, туда бабу пошлет. Это был явный камень в огород Митрофановны. Ее-то внуки, дочкины дети то и дело тут – у бабки.

– Да потому что знает Светка, что грязные да полуголодные будут. Тебе и собаку доверить страшно, а уж детей…

– А я с них пылинки не сдуваю, спину не гну в ноженьки, шнурочки не завязываю …

И верно, недавно Митрофановна бросилась в ноги девятилетнему внуку – шнурок развязанный увидела.

– Да я сам, ба…, –но ногу подставил, а сам яблоко жевал.

Вот Галька уж и подметила, припомнила.

– А у меня дом для них, как рай, а не как работный. Потому и ездят, в отличии от некоторых.

– Так потому и ездят, что больше-то некуда, – Галина поставила ведро, обернулась к ней, – А ты б лучше за курами своими следила, чем зубоскалить с утра. Опять к нам лезут. А то прибью и выпотрошу.

– Давай-давай. Свари супчику. Хоть чего-то свари, а то вон переломишься скоро. Может потолстеешь от моей курицы, да мужа хоть нормально накормишь. Разживешься от одной-то курицы.

– Сказала ж — бошку сверну, коль на грядках увижу.

– Да чего у тебя там клевать-то? Хошь курица моя травку пощиплет… А яичек мне поболе принесет, тебе подарю.

– Чтоб меня от твоих яиц тошнило что ли? Чтоб поперек горла встали?

Потихоньку на улицу вышли Ольгин и Галинин мужья. Не сговариваясь подошли к общей скамейке и начали разговор.

– Во рубятся, холера их дери! – прислушиваясь, сказал Галин муж Михаил.

– Бог сотворил три зла: бабу, черта и козла, – Ольгин муж дядя Петя прикуривал соседу.

Они закурили, молча слушая ссору жен. Потом поговорили о делах рабочих, о новом начальстве леспромхоза, где работали оба. И опять прислушались к ругани жен.

– Э-эх, бабья вранья и на свинье не объедешь. Это выходных нам дали много, оттого и бесятся.

– Пойти, может, домой затащить? – предложил Петр неохотно.

– С ума сошел! Лучше раздразнить собаку, нежели бабу.

– И то верно. Все бабы на язык слАбы.

Они закурили по второй. Нужно было переждать. И оба знали, когда идти уже пора, чувствовали, когда кончались бабьи силы для проклятий.

Ладно: ссора есть, значит день начат. Вроде как, получила баба дозу своего развлечения, пора и честь знать. А после таких вот ссор просыпалось в женах особое рвение к делам домашним.

У Митрофановны не закрывался рот и в доме, она костерила соседку почем зря, но при этом хозяйничала бойко, бегала по дому и двору, как заведеная, как будто доказывала, что у нее хозяйство получше прочих.

А Галина дулась молча, держала в себе, краснела и хмурилась. Но тоже старалась показать мужу, что наговаривает эта злыдня на нее зря.

– Ты в голову не бери, Галюнь.

– Ещё чего. На разных тупиц внимание обращать. Пущай за собой смотрит.

Но Михаил чувствовал – затаила гнев, обиделась жена. Вот ведь – ум дурной! И чего им мирно не живётся?

Надо сказать, что Галина была в село приезжая. Привез ее Михаил из соседней Тарасовки. Рассказывали, что привез неумеху. Дрова разожжет, пока воды принесет – всё уж прогорело.

А соседка Ольга когда-то на Михаила имела виды. Красавица – коса с кулак. А он возьми и привези эту оглоблю – ни кожи, ни рожи, ни умений каких.

Спустя пару лет вышла и Ольга за Петра. Дружили по-первости семьями, в гости ходили, праздники отмечали, дети вместе росли. У Гали-то одна дочка родилась, а потом умирали дети недоношенными, так и осталась дочь одна. А у Митрофановны – двое: дочь и сын.

Митрофановна уж очень додельная была: ночами не спит, шьёт, вяжет, стирает, отбеливает, да наглаживает. А Галина спокойнее жила. Дочка уж особо грязной не ходила, но и бантов таких, как Митрофановна своей, она ей не вязала, блузками не баловала, да и сапоги подешевле брала. Какие были. В поисках лучшего по городу, как Ольга, не бегала. Вечером все книжки дочке читала, а не у тазиков гнулась.

А вот в школе у детей Митрофановны не заладилось. Дочка с тройки на четверку еле переползала, а уж сын так вообще на подзатыльниках рос – чуть из школы не исключили. Ладно хоть окончил свои восемь классов.

И вот тогда и начались меж соседками ссоры. Дети дружат, мужья мирно живут, а они, как кошка с собакой. Казалось бы – чего делить? Достаток почти одинаков, дома – рядом стоят, проблемы – одни, и радости – тоже одни.

Дети повырастали. Галина дочка институт закончила, вышла замуж и уехала жить в город. В деревню приезжала она с семьей, конечно, но не часто. То море у них, то лагерь, то учеба какая-то.

А Ольгины все тут, недалеко. Дочка с мужем в соседнем селе живёт со свекровью. Дом большой, муж хороший – грех жаловаться. Внуки то и дело в Ольги. Сын не женат ещё, в райцентре работает.

Живи, казалось бы, да дружи. Но чем больше стало у них свободного времени, тем чаще стали возникать скандалы.

И уже все село знало, что больших врагов, чем Ольга Митрофановна и Галина Борисовна на селе и нет. То огород они межевали, то деревья друг друга им мешали, то скотина. А уж скамью, что стояла меж домами почти на равной удаленности, вообще чуть не сломали. Только мужья и удержали от глупости такой.

И даже старый пес Трезор, который привычно жил на два двора, когда были в домах дети, не выдержал –ушел к дяде Грише – одинокому старику.

***

***

Да вот случилась в доме Галины беда. Сначала по весне перестала она во двор выходить. Митрофановна ждет-пождет, а ее нету. Вот ведь… Даже кур Мишка уж смотрит. Ольга злилась, рассказывала всем по селу, что «Галька уж совсем обнаглела – все на мужа свалила».

Время — огород копать, а соседка не спешит. Ну-ну ! Пропустит весну, запустит весь огород, опять пырей к ним попрет –трава ещё не росла, но Ольга злилась загодя.

И вдруг новость: увезли Галину в больницу. Слегла она. Приехала дочь, ходила расстроенная, на вопросы отвечала с грустью, по большей части отмахивалась.

Митрофановна подробности не спрашивала, но в их селе и спрашивать не нужно – все само узнается.

– Говорят, привезут домой Гальку-то. Плохая совсем. Оперировали. Светка не говорит, но вроде рак нашли.

И вскоре, и правда, Галину привезли. Светлана, дочка, покрутилась-покрутилась, да и засобиралась уезжать – дома дети малые, муж, работа. Но перед отъездом договорилась за плату с Дусей Михайловой – тёткой несчастной, нуждающейся и не слишком умной. Договорилась, чтоб ходила та за плату за матерью, когда отец на работе.

Михаил ходил смурной, много не разговаривал, осунулся и опустился. Он и раньше-то много не разговаривал, а уж теперь вообще замкнулся. Правда с соседом Петром нет-нет, да и садились на общую скамью, закуривали.

– Ну, как она? – спрашивал его Петр.

– А-эх, – махал рукой Михаил и затягивался.

– Ясно. Ну, держися, брат. Коли надо что, говори, помогу.

– Да чего уж теперь. Ничего и не хочется. Скажи своей – клубника там в траве наросла. Коли надо, так пусть берет.

– Не возьмёт. Знаешь ведь, как меж них.

– Знаю. Надо тогда Дусе сказать. Может она хоть оберёт, – пожал плечами Михаил, – Погниет ведь ягода, жалко.

Петр вечером про клубнику соседскую вспомнил. Ольга как раз варила клубничное варенье, а он сидел за столом – ужинал. Сказал, и голову в плечи втянул: эх, закостерит сейчас, скажет, что ничего ей от этих сволот не нужно.

Но Ольга промолчала, стояла к нему спиной, помешивала в алюминиевом тазу варенье. Петр сменил тему, про то и забыл.

А через пару дней велела она ему большую сумку к соседям отнести.

– Чего там?

А в сумке две трёхлитровые банки варенья и одна литровая, газетами обложенные.

– Так ты обрала их клубнику что ль?

– Обрала. И выполола то ж. Травы-ы! Два дня колготилась – заросло по пояс мне. Все рученьки вон, – она показала ему ладони в ссадинах.

– Так ить … , – начал было он, но осекся, подхватил тяжелую суму и направился к соседям.

Михаила дома не было. Открыла ему Дуся. Она что-то тараторила о состоянии Гали, жаловалась на врачей, на лекарства, на всю эту жизнь.

Петр заглянул в комнату, встретился глазами с Галей. Она лежала на диване, на высокой подушке, волосы рассыпаны по белой подушке, бледная. Но глаза просили – заходи.

– Здорово, Галюнь. Как ты? – мялся он в дверях, – Олька вон варенье передала. Клубнику вашу прополола всю, обрала.

– Спасибо. Варенье-то у нее вкусное всегда, – тихо сказала Галя, – А ты проходи, посиди чуток.

Петр несмело подвинул стул, сел рядом.

– Может надо чего?

– Так чего? Вроде есть все. Мишка чего надо, так купит, – она отдышалась, говорить ей было тяжело, – Петь, если Ольга клубнику-то обрала, так лист железный убери там. Пущай ваши куры пасутся. Все равно ведь огород-то зарос, – договорила уж шепотом.

– Да не надо. Сейчас зарос, а поправишься, так и …

Галина отвернулась, вздохнула тяжело.

– Ты зла на меня не держи, Петь. Ладно?

– Ты чего! Чего! – чуть не задохнулся Пётр, – Я никогда и не держал. Это вы с Ольгой собачилися … А мы-то с Мишкой ведь …

– Да-а. Знаю…

В комнату вошла Дуся с тарелкой зажаренной картошки, опять жаловалась на таблетки, на Галю. Галина закатила глаза – устала видать от шумной сиделки. Да и от еды отворачивалась.

Петр ушел с тяжёлым сердцем, тихо прикрыл дверь. Да-а, вот беда так беда. Плохо, когда жена болеет, уж лучше самому.

Дома, впечатленный и удрученный увиденным, в подробностях рассказал все жене. Ольга задавала вопросы, хмурилась, качала головой. А Петр сердился на нее – вечно она недовольна всем, что происходит в доме соседей, хоть бы сейчас-то посочувствовала. Так нет, опять ей все не нравится.

Ясно – какая хозяйка из глупой Дуськи-то? А Мишка – мужик есть мужик. Оттого и запущено все в доме, оттого и еда у больной – здоровому не в мочь.

– А она сказала, что варенье у тебя всегда вкусное, – сказал в спину жене.

Плечи ее замерли на миг, а потом опять она принялась за дела.

«Бездушная баба» – подумал о жене Петр.

А наутро, управившись с делами, накормив и проводив мужа, Ольга налила в небольшую кастрюльку из чугуна вчерашнего борща, завернула пирогов, бутылку киселя, собрала все в котомку. Потом на своем пороге села на скамью и тихо выдохнула.

Посидела так немного, стукнула себя по коленям, поднялась, подхватила котомку и направилась в соседский Галин двор. По сторонам не смотрела, вошла сразу – запирались у них редко.

Ее никто не встретил.

– Ду-усь, Дуся, – окликнула она.

– Кто там? – слабый голос Галины из комнаты.

–Это я, – заглянула Ольга в комнату, но глаза отвела, смотрела перед собой на отодвинутую цветастую шторку на двери, – А где Дуся-то? Я тут борща да киселя принесла, – говорила бесцветным голосом, вроде как – мимо шла.

Галина сидела на постели. Босые худые ноги стояли на полу косолапо, рубашка съехала с плеча, ключицы острые, темные волосы по плечам, а сама – прям голубая. Ох, и не понравилась она Ольге. И в комнате воздух спертый, нехороший.

– А она за молоком пошла к Мироновым. Скоро вернётся, – и чувствовалось, что даже эта короткая фраза далась Галине с трудом.

– Да? – Ольга не знала, что и делать, – Ну, оставлю я. Ешьте тут. А ты давай – поправляйся.

Она шагнула к двери и увидела, что банки с вареньем, которые передала она, так и стоят на полу рядом с обувью.

– Га-аль, а варенье-то в подпол чего не спустили? – спросила, а потом только и подумала головой. До варенья ль Галине? И встать-то вон не может, – Я спущу, ладно?

И, не дождавшись ответа, взялась за банки, прошла на кухню, отогнула дорожку, открыла дверцу подполья. Под дорожкой – песок! Ничего эта Дуся не моет. Только деньги с людей берет. Ольга злилась уже на Дусю.

– Оль, Оль, – услышала.

– Чего тебе?

– А киселя не дашь? Пить больно хочу.

– Дам, как не дать-то? – пошла Ольга за чашкой.

И чем больше совалась Ольга в хозяйство, тем больше понимала – не справляется Дуся. Вон и Галька совсем вымотанная. Понятно – болезнь. Но ведь и проветривать надо, и уборку …

– А ну-ка, шаль-то накинь, а я окно открою. Воздуха тебе надо, вот что. На ноги-то встаёшь?

– На ведро только. А потом и не встать. Беда с ногами.

– А врачи чего говорят? А?

Галя махнула рукой. Киселя она теплого выпила, повалилась на подушку. Ольга подняла ей ноги, села рядом на диван.

– Ну вот что! – сжала кулаки, – Ты меня, Галь, хошь ругай, хошь обзывай как, хошь гони, но я остануся. Не прогонишь! Гляну на Дусю эту. А коль увижу, что не справляется, помогу.

Галина едва заметно повела пальцами, вроде как разрешила.

И через пару дней огрызающаяся Дуся вылетела из дома с треском. А вслед ей неслись ругательства Митрофановны.

– Ишь ты! – вернулась она в комнату, руки в бока, – Ишь ты! Схоронила она тебя уж. Плакальщица, холера ее дери! Не-ет, ты у нас ещё плясать на свадьбе внуков будешь. Хошь как вспомню, как ты пляшешь, прям смех берет.

– Выгнала?

– Знамо дело, выгнала. Ни ума, ни дела. Не боись – теперь я тут. А со мной не пропадешь!

И не стало Галине покоя, потому что взялась за нее Ольга. Мыла, дёргала переодевала, покрикивала, когда отказывалась Галина глотать лекарства, есть, зарядку ногам делать, как велела врач.

В доме навела порядок, полы перемыла, перестирала все. Готовила по большей части у себя, но уж теперь на четверых. Мишка с работы вернется – ведь тоже голодный.

Бабонькам в селе бодро рапортовала.

– Мы с Галюней сегодня щи ели со свининой. Хорошо поела, с хлебушком. Врач сказала — теперь можно ей свинину-то. Встанет у меня, куда ей деваться?

У самой Галины сил хватало – выдержать процедуры, поесть и поспать. Говорила она мало, все больше соглашалась, кивала. Попробуй с Митрофановной не согласись. На несогласия не было мочи. Только слезы лились у Галины, если досаждала ей Митрофановна невыносимо. И та, видя эти слезы, остывала, отставала и сдавалась.

– Да ладно тебе! Чего реветь-то? Прям, страдалица она – две последние ложки съесть не может.

А Михаил почувствовал, что из дома их, вместе с паутиной по углам, ушла зелёная тоска. Ольга, хоть и скандальная баба, но превнесла в дом некий задор, надежду, что не все уж так и плохо. Она поругивала его частенько, бурчала, но и подбадривала, подпинывала. На нервах, но привел в порядок двор, подёргал бурьян в огороде.

– Как ты с ней живёшь? Ведь покою нету, – жаловался он Петру.

– Аа… Где черт не справится, туда Ольгу мою пошлёт, – отмахивался Петр.

И Галина повеселела. Ноги по-прежнему передвигала с трудом, но уже и поговорить могла, и переодеться сама. И вот уж и врачи подтвердили – есть улучшения. А надежда ведь всегда была – операция-то успешная.

– Гулять пойдем, – заявила однажды вечером Митрофановна, протягивая Галине вязаную кофту.

– Не пойду, – махала руками Галина, – Народ смешить! Да и устала. Я спать уж …

Но Митрофановна велела мужикам брать ее под руки и вести на общую их скамью у калитки. Своим уходом она гордилась. Хотелось и народу показать, что вот, мол, Галина, ее стараниями жива и выглядит нормально: поправилась в щеках и порозовела. Дай Бог и выздоровеет, а то уж похоронили в своих пересказах человека. А она вон все лучше и лучше.

Да и гулять полезно. Вон какая счастливая стала, как вывели. Они сидели на скамейке рядышком. Под бок Галине сунули подушку, накрыли шалью.

– Я ведь, Галь, много чего передумала в эти дни, – начала Ольга, – Вот живем-живем, ссоримся… А ведь дома наши рядом не просто так. Дети вместе выросли, и мужья вон дружат. Дети разлетелися, у них свои заботушки, своя жизнь. Получается, что мы друг у друга и есть только. Рядом стареть-то будем, вечера коротать вот на этой скамье.

– Да-а, не зря скамью эту свекр поставил –прям меж домами, – закуталась плотнее шалью Галина.

– Ой-ой, прям свекр. Батя мой стругал. Его рук дело.

– Не-ет. Миша говорил, поначалу наша скамья эта была. Свекр деньги отдал бате твоему, да и поставил тут. Наша скамья. Точно!

– С ума сошла! Как это ваша-то, если отец мой мастерил. Враньё это про деньги! Враньё! Никогда батя ни с кого денег не брал.

– Говорю же, наша скамья была! – не уступала Галина.

– Да поди ты в баню, Галька, – Митрофановна вскочила на ноги, – Чего ты выдумала? Вот своими глазами я видела, как батя эту скамью делал, – возмущалась громко.

– Сама поди туда, – Галина тоже покрикивала, окрепла уже, – Скамья нашему дому предназначалась. Вишь вон – где забор…

– А дом? Вот он – наш, а ваш – вона аж где! …

И опять над селом понеслась ссора.

А что за село без ссор?

По ту сторону забора за сараем сидели и курили мужья– Петр и Михаил.

Петр засмеялся тихонько, а после утер набежавшую слезу.

– Эх, скучал я. Никак выздоравливает Галька-то. А? – спросил Михаила.

– Выздора-авливает, – глубоко выдохнул Михаил, и с наслаждением опять затянулся, – Слава Богу, все возвращается. Бабы, как бабы!

И опять ссора разгорелась фитилем и потухла. Старый пёс Трезор бежал мимо, остановился. Посмотрел на них умным взглядом, повернул к знакомой родной скамье и лег перед их ногами, положив голову на лапы.

С закатом солнца ветер засвежел, небо покрылось тучами. Закат, как мудрец, проникновенно заглядывал в души людские, пропуская мимо брошенные в горячке слова, и удивляясь неимоверной чистоте мыслей.

Яркими косыми лучами, пронзая последождевой воздух, солнце освещало две женские фигуры, сидящие рядом на скамье.

Скамье, соединившей их судьбы.

***

У каждой ссоры — горький вкус полыни и безысходность – тысячи узлов…
Я верю: нет людей, рождённых злыми. Есть судьбы, искалеченные злом.
/М. Терентьева/
Пишу для вас Ваш Рассеянный хореограф