И теперь Евлалия никак не могла вытащить себя из постели. Просыпалась и опять пробовала уснуть. Считала овец, слонов. Потом искала рукой книжку, чтоб задержаться в постели подольше.
Пробовала читать – но удовольствия никакого. Читать с удовольствием получалось только поздно вечером, перед сном.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Она вставала, шаркая тапочками брела в туалет. Мама уже ждала на кухне, заваливала вопросами о руке, хлопотала.
С превеликой тоской Евлалия смотрела на улицу. Весна уж скоро на календаре, а за окном – мороз и белый снег. Мамочки тащат детей, мужчины хлопают дверцами своих автомобилей, спешат к женам, мальчишки-школьники толкаются, бросают снежки в девочек.
Жизнь кипит.
Евлалия возвращалась в кровать и закрывала глаза, плотно укрывалась одеялом – вставать окончательно было незачем.
Зато мама сейчас чувствовала себя чрезвычайно хорошо. Теперь у нее появилась забота – больная дочь. Она активизировалась, заинтересовалась лечением переломов, тяжело вздыхала. Она ругала гололёд и городские службы, рассказывала всем встречным-поперечным и по телефону о беде, постигшей их, непременно заканчивая фразой:
– Все беды наши от детей!
Евлалии хотелось засунуть голову под подушку.
Эти охи, нравоучения и даже чрезмерная забота выводили из себя. Она собралась было взяться за готовку – кое-что можно сделать и одной левой, но мама вырвала у нее ложку и коробку с лапшой, чуть ли не вытолкала с кухни.
Телевизор, книга, ну ещё фиалки… Это все, что у нее осталось. Оказалось, что такая размеренная жизнь постепенно поглощается ничегонеделаньем с последующим превращением в ничегонехотение. Наступил момент, когда Евлалия полностью подчинилась маме.
А мама знала точно – как вылечить дочь. Ей было подвластно «всё», она знала «как надо» и искренне верила в то, что она «всегда права».
– Я знаю! – говорила она на все советы знакомых.
И это ее «Я» было всегда и везде с большой буквы, превращая другие «я» в маленькие.
Время бежало, помогая кому-то что-то творить, совершать, обновлять, а Евлалия заедала безделье – в ход опять пошло печенье и сладости.
Жизнь остановилась в пределах этой квартиры, еле-еле передвигая стрелки на часах. Менялись только фиалки. Они выпускали бутоны, зацветали и отцветали, и каждое изменение Евлалия подмечала.
Она позвонила Кате.
– Кать, ты как?
– Нормально, Евлалия Петровна, – рядом детский визг, возня, – Да тихо вы! – прикрикнула, – Ковыляю. А куда мне деваться? Хошь не хошь, каждый день надо их накормить, обстирать и выгулять.
– Выгулять? А как ты…
– Ну, первую неделю воздержались. Потом думаю, у меня голова треснет, если они будут дома. В общем, потихоньку с костылями выхожу, стою у подъезда, скользко же, а они гарцуют.
– А в магазин?
– А у меня соседи хорошие. Ну, и доставка. Переживё-ом. Вы-то как?
– Я?
Мама стучала чашками, готовила ей отвар, чтоб кости быстрее срастались. Хорошо ей – с мамой.
– Я – хорошо. Отдыхаю.
***
Приближался женский праздник. Она заказала маме подарок – пароварку, которую та сама возжелала. Мама сама ее и забрала из магазина. Себе Евлалия заказала новую пижаму. Что ей ещё нужно?
Вообще, Евлалия не любила праздники. А этот особенно. Просто до дрожи не любила, когда возбужденные мужчины торопятся домой с букетами тюльпанов и гвоздик, нервно проверяя наличие картонной коробочки с духами в кармане, а женщины только и делают, что говорят о подарках.
В кабинете их чувствовалось нездоровое возбуждение, все спешили домой, на утренники к детям, ждали гостей, делали прически, собирались в семейные поездки.
Евлалию на работе поздравляли за компанию со всеми коллегами. А больше, кроме мамы, никто не поздравлял.
Но в этот праздник героем была не она, а именно мама. Это был как бы ее день – в этот день она «требовала» благодарности от дочери. И Евлалия старалась. Она пекла торт, накрывала стол, искала достойный букет и подарок.
Естественно, дома они никого не ждали, а о поездках лучше не заговаривать – одну ее никогда не отпустит мама.
А в этом году праздника не хотелось особенно. Она, конечно, могла дойти до цветочного, но так разленилась, что попросила маму простить ей отсутствие цветов. Мама даже удивилась, что она об этом заговорила.
– Что ты! Какие тебе цветы! Тебе нельзя на улицу.
– Ну, на прием все равно придется идти…, – тянула Евлалия.
– Но это необходимость, а без цветов я обойдусь. Даже не думай!
Но утром восьмого марта ей позвонил Ратмир.
– С праздником, Евлалия!
– Оо, спасибо!
– Я разбудил Вас?
– Нет, – он разбудил ее.
– Как самочувствие?
– Хорошо. Рука совсем не болит.
– Простите. А можно к Вам заскочить сегодня?
– К нам? – она совсем не ожидала, растерялась, – А зачем?
– Ну, как? День такой сегодня.
– Ааа, точно. Можно. Но у меня мама…, – зачем она это сказала?
– Ясно. Я подъезд помню, а вот квартира…
– Пятьдесят семь.
– Отлично! Я позвоню.
Он отключился, а Евлалия упала на подушку. Только сейчас проснулась окончательно. Вчера допоздна смотрела фильм – плохой, нудный, с ужасным финалом.
Зачем она сказала ему квартиру? И зачем он придет? Впрочем, ясно зачем. Поздравляет на работе женщин, разносит цветы, вот и к ней решил забежать.
Вспомнил. Зачем? Не хватает ему женского окружения на работе и жены с дочкой что ли?
Это только напрягло. Надо было приводить в порядок себя и квартиру, а делать ничего не хотелось. Маме говорить ничего не стала. Чего тут говорить? Ну, забежит мужчина, сунет букетик мимоз. Маме лучше сказать, что это курьер с работы.
Однако из постели вылезла сегодня она веселее, поздравила маму и даже помыла голову одной рукой, высушила и подкрутилась. Маме сказала, что это просто – потому что праздник.
Ратмир позвонил по телефону снизу и ввалил в квартиру – шумный, пахнущий морозом, весёлый, заражающий духом праздника. В руках держал букет из семи роз и второй – пышный букетик мимозы.
Лие сунул розы.
– Это Вам. С женским днём! – а ошарашенной маме – мимозы, – А это Вам. Здоровья, всех благ, как говорится, с восьмым марта Вас.
Он улыбался, чего-то ждал, но Евлалия смотрела на маму и понимала, что приглашения пройти она не поймет. Поэтому благодарила, потом молчала и улыбалась.
– Как рука? – спросил он.
– Отлично. Забываю, что перелом.
– Вот и хорошо. Ну, раз так, может в кафе? – мама стояла рядом, смотрела на него с вопросом в глазах.
– Какое кафе? – перевела глаза на Евлалию, как будто приглашали и ее тоже.
Евлалия заметалась взглядом меж матерью и гостем.
– Нет, ну что Вы. Такая погода …
– Так я на машине. И кафе можно то же посетить, что и прошлый раз.
– Я думаю, мне… Мне ещё рано гулять. Простите. Я… ну, болею всё-таки. Самочувствие, знаете ли…, – она замялась, заоправдывалась, не хотелось его обижать, но и уехать с ним сейчас она не могла.
Что скажет мама?
– А я думаю – развеяться не хуже. Это помогает скорейшему выздоровлению, – улыбался он, – Ну… тогда с праздником ещё раз. Всего вам доброго.
Он уходил, прощался.
И тут Евлалия представила, что сейчас надо будет объясняться с мамой, смотреть на ее обиженные губы, а потом тужиться, изображая праздник, планировать скучный вечер… бррр …
Она поняла, что очень-очень хочет с ним поехать.
– Постойте, Ратмир, – он уже спустился на площадку ниже, – Подождёте? Мне надо переодеться.
– Конечно, – он обрадовался, – Я подожду.
– Ты куда это? – мама отпрянула от ее стремительности, зашла в спальню, присела на кресло у двери, держа веточку мимозы перед собой, наблюдала ее сборы.
– Мам, поставишь розы в воду, ладно?
Мама молчала, смотрела на ее сборы озадаченно.
– Мам, я недолго. Попьем кофе и он меня привезет, не волнуйся, – Евлалия натягивала колготки, джинсы.
– Евлалия! Кто это? – спросила грудным голосом.
– Знакомый. Он мне с рукой помог, когда упала. Просто случайный знакомый.
– И ты была с ним в кафе? Со случайным? А сейчас сядешь к нему в машину и поедешь неизвестно куда? С такой рукой …
– Мам, – она сняла бандаж, осторожно натянула на гипс свободный свитер, мама не шелохнулась, чтоб помочь, хоть и видела трудности, – Мам, ну, почему «неизвестно куда»? Мы – в кафе. Вон, которое на Народной. Рядом. Тем более, на машине.
– Ты с ума сошла. Не ожидала от тебя такого, Евлалия. Вот уж – не ожидала. С чужим мужиком…
Евлалия молчала. Что тут скажешь? Просто порыв, просто очень захотелось. Просиди-ка две недели дома безвылазно!
А ведь мама права – чужой. Говорил же про жену и дочку…
Сапоги застегнула с трудом. Мама обиделась совсем, ушла на кухню. Розы так и лежали в прихожей. Евлалия уже обутая прошла в зал, взяла вазу, сунула туда цветы, наполнила водой и оставила их в ванной.
Цветы не виноваты. Она любила цветы.
– Мам, я ушла, – крикнула, – Я ненадолго.
Дверь прикрыла тихонько, боясь хлопком ещё больше обидеть маму. И побежали ноги по ступеням весело и задорно. Ох, как же хочется ей развеяться!
А о маме лучше пока не думать.
Он ждал ее у подъезда. Положил ее здоровую руку себе под руку.
– Та-ак! Контролируем каждый шаг, товарищ пациент. Осторо-ожно…, – шутил, вел себя с ней, как со старушкой.
Она смеялась.
Решили, что поедут не в то кафе, а в кафе со вторым этажом, где можно уединиться и посидеть подольше.
Сели в уютном полутемной уголке, на стене – французские пейзажи.
Лия сняла пуховик, шапку, протянула ноги. И так хорошо было ей здесь. Он сам сделал заказ – большой салат на двоих, какое-то мясо, пирожные, кофе и по бокалу вина.
– Вы меня кадрите? – она никогда не была такой смелой с мужчинами, но с Ратмиром почему-то не хотелось юлить.
– А Вы против? – поднял на нее свои сражающие синие глаза.
– Я? Наверное. Жену сегодня поздравлять надо, дочку, а не …
– Жену? Ну нет, – перебил он, – Бывшую жену уже давно есть кому поздравлять и без меня. Она замуж сразу после развода вышла, уж и ребенку их два года. А Милу, дочку, я с утра первую поздравил, и подарок передал. Они не здесь живут, в Кирове.
– Так Вы в разводе?
– Да-а. Уже больше трёх лет. Я и позвал Вас, чтоб побольше мы узнали друг о друге. Вот проводил тогда, и не выходите из головы… Я не знаю, в чем дело, – грустно посмотрел он в сторону.
– Узнать? А мне, если честно, вообще нечего рассказать. Работа скучная – в научной библиотеке. Живу с мамой. Увлекаюсь вязанием крючком и фиалками.
– А на фортепиано не играете?
– Играю. А как Вы…
– Я так и знал, – он расцвел в улыбке.
– Что знал?
– Я знал, что Вы тургеневская девушка. Наверняка книжки о любви читать любите…
– Ну, да… Только хорошие.
– Лия, да? Лия, а давай на «ты» перейдем.
И они перешли.
Им принесли вино, мясо, салат… Ели из общей тарелки, он подсовывал ей вкусности вилкой и сам ел с аппетитом. Смотреть на него и слушать было приятно.
Здесь он родился. Вот только квартиру, оставшуюся от родителей поделили когда-то с сестрой. Эти деньги он вложил в ипотеку на квартиру для семьи в Ярославле, и теперь заканчивал эту ипотечную выплату, в надежде, что квартира останется дочке.
Он фельдшер по образованию, работает водителем скорой и дежурит в морге, дабы накопить себе на жилье в Кирове. Он много рассказывал о работе, вспоминал интересные случаи вызовов, рассказывал с юмором, в лицах.
Евлалия совсем не заметила, как пробежало время.
Говорила и она. Тоже рассказывала о своей работе с интересом. А он слушал внимательно, задавал вопросы. И казалось Евлалии, что ее работа не так уж и неинтересна.
Телефон зазвенел в сумке. Посмотрела – третий уже звонок от мамы. Тут играла лёгкая музыка, вероятно, звонка она не слышала.
Поднесла к уху.
– Ты считаешь, что на мать можно наплевать, да? – мама говорила с придыханием, практически навзрыд.
– Мам, в чем дело? Все хорошо у меня.
– У тебя – хорошо. А у меня? Ты о матери подумала? Подумала о матери? Я…, – она плакала.
– Мам, я скоро приеду, не плачь. Мы в кафе тут. Заболтались…, – но мама уже отключилась.
– Проблемы? – Ратмир видел ее лицо.
– Мама, – вздохнула Евлалия, – Надо ехать.
***
А дома пахло валокордином. Мимоза желтела в мусорном ведре. Мама весь вечер с ней не разговаривала.
Праздник «удался».
Но Евлалия, ранее так переживающая за любую размолвку с мамой, отчего-то не унывала. Настроение было прекрасное, приходилось даже делать вид, что ей горестно от своей вины. Но горестно не было.
Она думала о Ратмире, вспоминала его слова, застенчивые взгляды, улыбку. Он старался произвести хорошее впечатление, она ему нравилась – было ясно. Ясно было, что и он нравился ей.
И сейчас вообще не хотелось думать о нюансах, хотелось прокручивать в голове детали этой встречи и мечтать.
Но розы убрала подальше от маминых глаз – за штору на подоконнике в зале. Предстояло объяснение. И каким оно будет – было понятно.
Разговор с мамой состоялся на следующий день. Глаза её горели недобрым огнём. Она говорила о том, что Евлалия не бережет себя, не думает о здоровье. Мать из последних сил делает всё, чтоб она ни в чем не нуждалась, чтоб рука ее была в покое, а она «побежа-ала, как кошка драная за первым встречным».
Да, получалось, что она виновата – испортила мамин день. Она предпочла ее чужому мужику, какому-то водиле.
Ее! Родную мать! Она не подумала о том, как мать волнуется, когда уехала она неизвестно куда и не отвечала на звонки. Ей плевать на мать! Всем на нее, на мать, плевать! И суждено ей умирать в одиночестве.
– И не буду я искать оправдания для человека, которому на меня плевать!
Давно известно, что слово может убить. Человек может бросить камень и промахнуться. Словом не промахнёшься никогда. Оно найдёт куда больней ударить: просто долетит до уха и осквернит своим содержанием душу или прямым попаданием коварно искорёжит сердце.
Евлалия всегда трудно переносила конфликты с мамой. А сегодня кивала и соглашалась – виновата. Ни словом не возразила. Оправдываться было себе дороже.
Мать говорила, практически с собой, убежденная, что дочь ее слышит. Она постепенно успокаивалась.
Только так можно было навести, восстановить разрушенные мосты – не споры, ничего не доказывая.
И потихоньку всё вернулось на круги своя. С Ратмиром переписывались. Это она попросила не звонить – мама звонков и продолжающихся отношений не выдержала бы.
После праздников пошла Евлалия на прием к врачу.
Сочинила для мамы, что ей назначили физиотерапию, хоть врач говорил о физиолечении позже. Но Евлалии надо было встречаться с Ратмиром, она задыхалась дома.
А с Ратмиром вдохнула она полной грудью.
Да, наверное, влюбилась. Они оба летали на крыльях…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >