Егор, прищурившись и надвинув на лоб мятую, грязную кепку, смотрел на женщину. А та, будто не замечая никого вокруг, гордо выпрямив спину, шла, ступая босыми ногами по пыльной, потрескавшейся от засухи дороге, неся в каждой руке по ведру, полному воды.
«Помочь что ли? Да к такой и не подступиться!» — подумал мужчина, вдруг оробев, хотя подход к женщинам всегда находил, да и вообще был не из робкого десятка, «бывалый», опытный, хоть ещё и не перевалило парню за тридцать.
Молодость у Егорушки была затейная, с путешествиями по матушке-России, с сомнительными знакомствами и чужими углами, с «непотребными» женщинами, с пузырями и рюмками, как, впрочем, у многих, пока не осели у своего крыльца, не обзавелись семьей.
А что ж ему, непутевому, ещё оставалось, если отец пропадал в столярной мастерской целыми днями, матери и вовсе не было. А одноглазая тётка Авдотья, что жила с ними в стареньком, с высоким крыльцом и холодным подполом пятистенке, за парнем глядела плохо, из рук вон, не мельтешит под ногами, и ладно, накормлен, напоен, и будет. А как вырос, школу окончил, восемь классов, так и вовсе Авдотья ослепла, дома Егор, нет ли его, не знала. Покричит, послушает и завалится спать. Во сне-то она зрячая, молодая, счастливая, так век свой и дожила…
Так бы и совсем пропал парень, если б не встретилась на его пути Ира, строгая, с чуть раскосыми, тёмными, как два омута, глазами, с косой-змеей цвета вороного крыла, со смуглой, мягкой, как персик, кожей и буйным, что тебе непокорный молодой конь, норовом. Первый муж её тогда уже лежал в земле, прожили–то они всего ничего, пять лет, сына родили, притерлись, да и всё, Бог забрал супруга к себе.
Можно теперь так одинокой, вдовой и прожить. Но надо и сына на ноги ставить, и хозяйство вести, да и женское, молодое начало в Ирине требовало кого-то рядом.
— Естество из нее так и прет, — с завистью глядели вслед женщине одни соседки. — Истомилась. Что поделать, кровь такая, горячая, без мужика не выживет, хотя все сама может, что только не избы возводит. Ан нет, надо рядом ей Адама.
— Характер только — д р я нь! Она любого со света сживет! — качали головой другие. — есть такие: и без другого никак, и с другим им не в лад. Промается весь век!
Ира только улыбалась их пересудам. Если уж встретит она кого–то, если сердцем поймет, что ее человек, то не пожалеет он, что ее выбрал, Иринка умеет любить!..
… Егор, встретившись с Ириной глазами, обомлел, стал сглатывать, охрип. Колдовство!
А ведь хотел попросить воды, но только мычал и кашлял.
— Ну, что стоишь? Отнести ведра, накормлю. Ты с дороги? Из рабочих, что шоссе кладут? — И улыбнулась, а у Егора даже руки затряслись.
«Настоящая она, такая, с какой не грех всю жизнь прожить!» — почему–то сразу решил он.
Ира не боялась вести Егора в дом, не боялась поворачиваться к нему, грязному, чёрному от загара и копоти мужику, спиной.
Не страшно. Волнительно, сердце заходится, кипит внутри кровь, ударяет в лицо, и оно пышет, а страха нет. Всегда рядом, там, за поясом, нож, отец подарил, а потом прогнал Ирку со двора, чтобы начала она новую жизнь, хорошую. А сам и жена спились вконец, Ирина только приезжала хоронить…
…Егор жадно выпил две кружки студеной, из колодца, воды. С каждым глотком в груди становилось все холоднее, перестала кружиться голова. Переведя дух, Егор кивнул на возившегося с щенками мальчика, хотел что–то сказать.
— Сын. Мужа нет, на погосте лежит, -пояснила Ирина, быстро накрыла на стол, отрезала хлеба, налила квас, вынула из печки чугунок с картошкой.
— Ешь. Потом помоешься. Звать как? — строго спросила она, кивнула на стул.
— Егором, — парень сел, потом вскочил, кинулся мыть руки.
Не знающий ласки, привыкший к окрикам Авдотьи и молчанию отца, он как будто снова оказался дома, и это было неожиданно приятно. Любил он вот таких женщин — волевых, сильных, а как глянет, так внутри будто огонь раздувается, облизывает сердце, жарит нестерпимо, почти до беспамятства.
Руки не отмывались, и Егор почему–то стыдился своих черных ладоней.
— Трубочист! — звонко рассмеялась Ирина. — Ничего. У нас банька. Там и пропаришься…
Егор ел молча, также жадно, как до этого пил воду. Хотел похвалить хозяйку, но только смущенно буркнул, что «вкусно».
— Вечером, как работать закончите, приходи, париться будем! — Ирина распахнула дверь и кивнула, чтобы гость убирался вон из избы.
Мальчик, сидевший на лавке, с любопытством уставился на Егора, большого, мускулистого, потом глянул на мамку, мол, чего это ты затеяла?
Ирина и бровью не повела. Сама решит, как жить!..
…Егор уволился из бригады, получил расчёт, осел у Ирины. Та смеялась в лицо соседкам, которые журили, что не прошло еще достаточно времени, чтобы нового кавалера заводить.
— Не завидуйте, бабоньки! Просто у меня банька лучше всех вас! — Ира медленно уходила от колодца с ведрами, а Егор уже бежит навстречу, отнимает тяжелую ношу. А как он смотрел на свою жену… Огонь, а не любовь.
Иру звали и колдуньей, и развратницей, и деспотом в юбке, уж так она своим Егором командовала. Шагу он без ее ведома не ступал. Как при Авдотье. Привычка…
— Ты куда эту палку понес, окаянный?!.. А топор зачем взял?.. Куда в сапожищах?!.. Снега навалило, а ты лежишь, как медведь, надо же чистить!.. — не замолкала Ира, раздавала указания. — Шибче, шибче руби, а то так до вечера не управимся! — кричала она мужу, который возился с бревнами. — В сенях опять натоптал, убирай теперь сам, косолапый!
Другой бы после таких окликов сбежал давно, а Егор терпел, или вовсе не замечал. Надо — сделает, не так — переделает, трудно что ли?!
Мальчишку, Максимку, Ириного сына, на плечах катал, Ира ругалась, что уронит.
— Не уронит, мама! Папка сильный, ловкий какой! Гляди, как я могу! — И Максим уже стоит в полный рост на плечах отчима, поднял руки вверх и кричит:
— Оооооо!
— Слезай. Обедать пора. Егор, а ты к председателю сходи, искал он тебя, что–то хотел. Набедокурил что ли? — хитро прищурилась Ира. — Смотри, уволит если, то и я прогоню, мне такие не нужны! — Поджала губы, этакая ледяная царица, отвернулась, а потом сама себе тихонько улыбнулась, радуясь, что у сына есть теперь хороший мужской пример.
Не ругаться Ирина не могла, с детства привыкла, что так в семье заведено. Вот такая она, Иркина любовь, стерпишь — будешь самым счастливым, не стерпишь — скатертью дорога!
…Егор дошел до председателя, потоптался на крыльце, пригладил шевелюру, заглянул в прокуренную, душную комнату, угукнул что–то «выбивала».
— Ну что, Егор, хорошо ты у нас работаешь, славно, премию тебе выпишу, поедешь в город, жене и сыну гостинцы купишь. А заодно на курсы тебя определю, так–то! — круглый, румяный председатель, Николай Фёдорович, поднялся из–за стола, протянул Егору руку.
Тот растерянно пожал пухлую, с шершавинками на подушечках пальцев ладонь, потом сказал:
— Ира не отпустит. Ревновать станет.
— Отпустит. Она сама просила за тебя. Странная она у тебя баба, не пойму её. Подойдешь к вам, так крик вечно стоит, на тебя лается, что мой Полкан, а за глаза такие вещи про тебя говорит, заслушаешься. ЧуднО! — пожал плечами дядя Коля. — Так что с ее благословения поедешь, деньги у Клавки получишь, под роспись, и в начале сентября в путь. На неделю. Я адрес и бумаги сопроводительные дам. Всё, Егор, иди, некогда мне!
Председатель, повозившись на стуле, поскрипев им, снова принялся за работу, даже закряхтел, а Егор, растерянный, хмурый, пошел домой.
— Выгоняешь? В город отправила, зачем? Ты же мне и так в колхозе прохода не даешь, следишь, чтобы ни на кого не заглядывался, ревнуешь! — Егор, закурив, уселся рядом с женой, посмотрел на нее сбоку. Хороша! И непонятно, как лучше — так на нее глядеть или с другой стороны. Или вовсе не смотреть, а только чувствовать на щеке ее жаркое дыхание.
— Поезжай. Я уж как–нибудь переживу, а тебе надо расти. Надо, а не то разлюблю. Я, понимаешь, с запросами, требовательная! — Ирина вздернула подбородок. И Егор понял, она, Ира, жена, — и есть хозяйка его жизни, как решит, так он и сделает, чего уж…
Отучился, вернулся, привез жене и сыну гостинцы: Максиму — игрушки, Ире — отрез на платье.
— Красивый… — протянула Ира. — Да только мало взял, не помещусь я в нем скоро. Коляску бы лучше присмотрел!
И замолчала. А Егор растерянно смотрел на нее.
— Зачем коляску? — переспросил он.
— Подумай. Папаша… — усмехнулась Ирина, ушла в дом…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >