…Ребенка Ира носила тяжело, все ее раздражало, из всего, о чем бы не говорили с мужем, выходила ссора. Как бы Егор не бросил ее, и так трудно ему с женой, а тут и вовсе как с цепи сорвалась!..
Не бросил, все стерпел: и слезы, и упреки, и капризы.
Из больницы встречал, так Ира на него напустилась, зачем, мол, Максимку приволок?!
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
— Положено. Мать и брата должен встретить. Не чужие же! — упрямо пояснил Егор. — Семья, она вместе должна держаться.
Ирина посмотрела на него удивленно и очень внимательно. И как будто отпустило ее, теперь не надо ей отвечать за все, муж же у нее, настоящий, сильный, умный, можно довериться ему. И как она раньше этого не замечала?..
Жили славно, растили детей, отстроили новый дом, большой, крепкий, как сам Егор, срубленный из больших бревен, украшенный кружевами наличников и с петушком на коньке крыши. Достаток был, в колхозе Егора уважали, Иру привечали. Она изменилась, стала мягче, ласковее, добрее.
Выросли сыновья, Максим и Юрик, разъехались, кто куда, учатся теперь, шлют письма с веселыми рассказами о своей жизни, а вот в родном доме что–то стало совсем не весело и немного даже холодно.
Каждый день похож на вчерашний, все темы давно переговорены, споры закрыты, письма перечитаны, кажется, уж и нечем жить вдвоем.
Егор с Ирой так никогда до этого не жили, растерянно, тоскливо смотрели на освободившиеся места за столом.
Обмолвятся парой–тройкой фраз утром, потом вечером тоже как будто поговорили, но ни о чем, лягут спать, и опять молча, отдельно, хотя и в одной постели.
— Перегорела Ирка–то! Теперь цацей не ходит, пообломалась до корешка, посерела, — то ли с радостью, то ли просто с интересом обсуждает соседку Варвара Андреевна. — Не горит больше, Егора своего не клюет, почем зря, отпустила поводья.
— Стареет. Они, эти смуглянки, всегда так — горят ярко, да выгорают быстро. Смотришь, а уж сморчок и рот без зубов, — поддакивает Устинья Семеновна. — Егор по сравнению с ней жених еще завидный.
Женщины смеются, толкаются на лавке, представляют, как уведет кто–то у Ирки мужа, на старости лет оставит ее с носом.
Не прижилась она тут, не сроднилась с соседями, особняком держалась, нос задирала, вот теперь и пожинает плоды.
Ирина слышала эти разговоры, приходила домой, долго смотрелась на себя в зеркало, то надевала бусы, то проходилась по щекам пудрой, то вдруг вскакивала, стирала все с кожи, убирала в шкатулку украшения.
— Ни к чему это. Ишь, раззуделось у тебя, да? — говорила она самой себе. — Прошло твое время, живи, какая есть!
Но так жить было скучно, муторно, а как по–другому – непонятно.
Ира вдруг опять стала сварливая, острая на язык, даже иногда жестокая. Егора, потянувшего поясницу и уставшего, звала развалюхой и трутнем, дрова, которые он наколол, забор, что он починил, — все было плохо, уродливо, коряво.
Егор терпел. Ходил, сопел, мял в руках кепку, бил ногами пустые ведра, но терпел. Жена. Он ее любит. Когда–то полюбил, и все, теперь даже раскаленными щипцами из сердца не вынуть!
«Это она на людях хорохорится, тяжело бабе старость принимать, больно. А уж тем более такой царевне–лебедь. Ничего, вот зимой приедут дети, наладится всё. Переживем!» — утешал он себя.
Но и зима прошла, и весна наступила, приехали и снова отправились в город сыновья, а Ира не унимается. Пилит, мнет, точно молотком по голове стучит, окаянная…
… В тот день жена сказала, что будет возиться с тестом, а Егор должен заняться делами во дворе. Крыша сарая совсем прохудилась, починку откладывать больше нельзя, дорожки бы новыми досками выложить, а то прежние подгнили, наладить наконец антенну, а то телевизор есть, но ничего не показывает…
Ира все говорила и говорила, а потом ругала Егора, что руки у него кривые, что делает он все как ни попадя, что вот и не будет она его обедом кормить, ни одного пирога не получит, коли такой работник!
Ей бы остановиться, да куда там! Понесло под горку, закуролесило, самой противно, да уж не уняться, нет по пути кустика, былинки, за которые ухватиться бы…
Если бы муж тогда окриком осадил ее, да даже ударил, все встало бы на свои места, — он сильный, она покорилась ему, готова служить. Ире как будто нужно было доказательство, что муж все еще богатырь, не ушла из него былая удаль и стать.
Но нет, Егор не одернул её, громко хлопнул дверью, Ирина слышала, как он выругался, грязно, матерно, но хоть не ей в лицо, и то хорошо.
Женщина раскраснелась, сама себе удивляясь, что так ее занесло. Ну ничего, сейчас Егорка походит по двору, попинает опять ногами бревнышки, позлится, да и придет в избу. Ничего, надо подождать. Понимает же Егор, что Ире тяжело, немощь телесная мешает радоваться, не хочется примиряться ей с неминуемой дряхлостью, вот и злится на жизнь, а заодно и на мужа. Не вина ее в этом, а беда…
Ирина ждала, но муж не пришел. Она услышала, как вдруг хлопнула калитка, потом раздался шум мотора. Егор с соседом, дядей Мишей, куда–то уехали.
Скоро Михаил Петрович вернулся один, муторно, беспокойно побродил у Ириного участка, потом робко откинул петлю на калитке, зашел.
— Ирина Тимофеевна! А я вот тут сказать хотел… — обращаясь как будто к кусту смородины, начал гость. — Муж ваш, Егор–то,..
— У меня один муж, Егором и звать. Так что случилось? — Ира вышла на крыльцо, гордо вздернула нос.
— Уехал ваш муж. Я его на станцию сопроводил, так сказать. Вы его вещички соберите, он потом адрес пришлет, куда выслать. Вот и все, что я имел вам сообщить.
Михаил Петрович быстро ушёл, а Ира так и осталась стоять на крыльце, комкая в дрожащих руках полотенце.
Ушел, уехал! От нее, от своей Иришки… Подлец, иуда, буйвол и гусь!
Она металась по комнате весь вечер, прислушивалась, не идет ли Егор, ведь пошутил же он, никуда не денется!
Но нет, не пришел.
Заглянула на огонек Устинья Семеновна, принесла рыбы, муж, мол, подарил.
А сама так и глядит на Иру, как та мучается.
— Сама ты, Ирка, виновата. Мужик твой не красавец был, конечно, не семи пядей во лбу, но тебя всю свою жизнь терпел, это правда. Все твои капризы, крики и скандалы, что ты закатывала, — всё сносил безропотно, а среди своих мужиков говорил, что лучше тебя и нет никого, что за тебя бы пошел на все, лишь бы ты счастлива была.
— Да что ты, тетя Устинья, говоришь! И где же он, этот терпеливый влюбленный? Нет его, вещички сказал собрать. Выходит, есть на свете лучше меня, поищет и найдет, — невесело усмехнулась Ира, поставила перед гостьей чашку с чаем.
— Неправда твоя, Ира. Сама ты его выдавила, как чирей или занозу. Только вот место болеть еще долго будет, хотя и нет там уже ничего, не мешает. Живи и радуйся, а все равно саднит. Какой ни был, а все муж. Ты сама его приветила, помнишь? Нам всем носы утерла, мол, Егор твой — самый–самый, лучше нет. А теперь по–другому запела?
— Ничего я не пела. Характер мой он знал, жениться не расхотел. А как постарела, с лица стала не красавица, так и предал. Мужики, они, правильно говорила мама моя, покойница, ветреные, как ковыль. То в одну сторону клонится, то в другую. Найдет себе молодуху, глядишь, еще раз женихом походит и… — Ирина вскочила, отвернулась, сердито уставилась в окно, согнала с подоконника кота, оттолкнула пепельницу мужа — нечего ей тут теперь стоять!
— Ой, Ирка! Уж и дети у тебя есть, и годы за плечами, а глупая ты, как коза моя, Анька. Мужик с тебя пылинки сдувал, молился, как на икону, уж не знаю, по глупости ли или от красоты да ласки ночной твоей неземной, но души не чая, терпел такое, от чего мой бы давно розгами меня отходил. Максимку твоего принял как родного. А тебе вожжа под хваст попала, и понеслась кобылка в чисто поле. Неблагодарная ты что ли или не любишь… Не умеешь как будто. Всё тебе надо власть свою показать! Показала, доконала мужика, теперь сиди одна. За чай спасибо, только горький он у тебя, видать, слез много накапало. Прощевай!
Устинья Семеновна быстро ушла, а Ира еще долго стояла вот так, у окна, не замечая, что дверь распахнута настежь, и ползет в избу вечерний холод, облизывает ее голые ноги, и чай давно остыл, теперь только выливать…
Характер, будь он неладен! Такой у Иры характер. Мать попрекала ее, что Ирка никудышная, лишняя, обуза, что ничего путного из нее не выйдет, только хлеб горазда трескать, что родили ее по горькой ошибке, некому было «от бремени» избавить, вот и родили.
Иришка обижалась, плакала, кричала в ответ, что это неправда, что папа ее очень ждал, а когда родилась у него такая дочка, свечку в церкви в благодарность поставил. Мать только усмехалась, глядя пьяными глазами на девочку, а потом отворачивалась. Не любила.
Так и привыкла Иринка кричать, как чайка, протяжно, жалобно, тревожно. Летит по жизни и каждому доказать хочет, что ее обижать нельзя, что она сама все знает, умеет, не подступись.
Только ночами, когда никто не видел, кроме Егора, Ира складывала крылья, мирно спала на его плече, шептала о том, как любит, как жить без него не может, задохнется, если он уйдет. За это Егор, наверное, ее и любил…
Ушёл. Не задохнулась. Выцвела только вся, скрючилась, замолчала. Вечерами долго сидела у окна, ждала…
Он прислал письмо со своим новым адресом, она собрала вещи. Михаил Петрович хотел отвезти, но Ира не дала. Поехала сама.
…Он увидел ее, стоящую у проходной общежития, в черной косынке и сереньком плаще, ка побитая, голодная собака, тощая, бесцветная. У ног — чемодан.
Стоит Ирина, дрожит, ведь сегодня промозгло и моросит. Могла бы попроситься к вахтеру на проходной, но нет…
— Ира? Ты что здесь? Я же просил Михаила Петровича приехать! Заболел он что ли? — Егор быстро повел жену прочь от любопытных глаз новых сослуживцев.
— Нет, здоров. Ну что же он будет чужие чемоданы таскать! Я сама. Значит устроился тут, да? И как? Поди, много утешительниц нашлось? — Ирину так и распирало от обиды и отчаяния.
— Я не мальчишка, чтобы меня утешать. Устроился хорошо, деньги буду тебе высылать, если ты за этим приехала.
— Не нужны мне твои деньги. И ты мне не нужен, понял? Ушел? Больше не приходи. В один конец дорога. И детям скажу, как есть, понятно?! — Ира говорила тихо, строго.
— Понятно. Только ты им, детям нашим, еще скажи, что любить ты не умеешь и никогда не умела. Властвовать, унижать, командовать — это да. А любить — куда уж, тут душа нужна, а у тебя ее нет. Извини, Ир, у нас банный день, некогда с тобой болтать. Прощай.
Егор ушел, забрав с собой чемодан. Даже не оглянулся. Хотел, даже головой мотнул, было, но удержался. Гордость что ли проснулась? Мужская обида ли верх взяла. А может быть, просто сил не было. Ведь если оглянется, то уже не уйдет…
Ира и не замечала раньше, как он постарел, даже похудел как будто. Не болен ли?..
Приехав домой, она легла на кровать, накрылась мужниным тулупом, зарылась лицом в колечки меха и замерла…
Приходили какие–то люди, что–то говорили, совали под нос чай и настойку, вызывали врача, а Ира только мотала головой, ей ничего не нужно. Сама все сгубила, значит, и жить ей незачем…
Вызвали сыновей, те уговаривали мать поехать в больницу, поесть, предлагали перебраться к ним, бранили, ластились, но всё впустую. Ира мягко отодвигала их руки. Ни к чему это…
…Он приехал, когда она уже не различала: ночь сейчас или день, лежала комком под тулупом, спала.
— Ира! Каши что ли свари, есть охота! — услышала она сквозь сон, улыбнулась, ведь хороший сон, про прошлое… — Ирка! — крикнули опять. — Я дров наколю, дома совсем холодно!
Егор вышел, зашушукался с кем–то, заохала в сенях Устинья, захлопали двери, раздался мерный звук топора во дворе, потом печь затрещала, загудела, по избе полилось сухое, пахнущее спичками и деревом тепло.
Ира медленно села. Голова кружилась, ноги стали совсем слабые, не встать.
Она хотела сказать опять что–то грубое, острое, прогнать, но только схватила мужа за руку, прижалась к ней щекой и заплакала.
Егор много раз видел раньше, как Ира плачет во сне, пугался, будил ее, но она только отмахивалась, мол, сон страшный приснился.
А сейчас все наяву, слезы, трясущиеся губы, страх в глазах.
— Ну чего ж ты, моя лебедушка, расстроилась? Да не уйду я больше никуда. Один раз тебя выбрал, один раз и жизнь проживу. Трудная она у нас с тобой, с колючками, но другой мне не надо, — Егор погладил жену по голове, как маленькую. — Давай–ка на стол накрывать, а потом в баньку пойдешь. Хороша банька, сам топил. Ну, давай…
Ира кивнула, но никуда не пошла, так и сидела, ухватившись за руку мужа, боялась, что он пропадет, исчезнет.
Нет, есть у Иры душа, раз так болит внутри, жжется. Души иногда каменеют, иногда становятся холодными, но потом оттаивают, сочатся слезами, истосковавшись по ласке…
Ира и Егор опять живут вместе, она опять покрикивает на него, распоряжается, но каждый вечер просит за всё прощения — у Бога и мужа. Потеряв однажды, она боится потерять снова. Не переживет, не выдержит.
Егор прощает. Сам не безгрешен, чего уж теперь! Он сам выбрал себе жену, сам перед людьми обещал, что станут они одним целым, значит, идти надо до конца. Да и без клятв этих Егор знает: случись что с Иркой, не переживет. Тоже уйдет вслед за ней. Колючая у нее любовь, трудная, но такая горячая, что тело млеет, а сердце стонет.
— Ирка! — зовет, проснувшись ночью мужчина, не застав жену рядом. — Где ты?
— Тут. Плохое приснилось, воды встала попить. Ты спи, Егорушка. Завтра дети приедут, праздник будет. Спи, — шепчет Ирина, галдит мужа по колючей щеке.
Если бы можно было прожить жизнь заново, Ира бы попробовала, глаза долу держала, рта бы не раскрыла. Но нельзя. Живет, как умеет, молится, чтобы дал Бог еще вместе с мужем побыть, надышаться. Колючая у Иры любовь, с шипами, но для Егора лучше нет, он пробовал прожить без нее, не вышло. И ладно…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!
Автор Зюзинские истории