– Мам, не прощу я его. Сколько можно говорить! Сами посадим и сами выкопаем. Безрукие что ли?
– Ну-ну, не буду — не буду. Молчу. Только ведь плохо без мужика-то, а он уж и сам не рад …
– Да тебе-то откуда знать! – полетела картошина в воду с резким всплеском …
– Чую я…
Приёмник в углу стола пел голосом детского хора и немигающим зелёным глазом смотрел на кухню с русской печью. Герань благодатно цвела, по-хозяйски расположившись тут, пушилась цветками белыми и красными.
Молодая хозяйка в цветастом платье чистила у раковины картошку, а старая сидела за столом, болтала мутовкой в маленькой пожелтевшей от времени кастрюле жидкое тесто. Иногда быстрей, иногда медленней – в своей мудрёной задумчивости.
Дочери эти ее разговоры об одном и том же давно надоели, она обижалась, нервничала. И мать старалась уж тему эту не затрагивать, таила ее в себе.
А тема такая – прошлым летом муж от дочки ушел. Уехал-то он на заработки давно, два года назад, а вот сообщил, что уходит, что расстаются – только прошлым летом.
Сорока на хвосте принесла – с другой живёт: молодая, образованная, красивая.
Двое детей остались без отца. Отца хорошего, работящего, любящего… Маша, брошенная жена, горевала очень. Но перевыплакав все слезы, переслушал все жалостливые высказывания селян, затаив на бывшего мужа жестокую обиду, закрылась в себе, и тему эту обсуждать больше не хотела. Ушел и ушел. Она вся подтянулась, собрала силы в кулак, и жила дальше, доказывая себе и всем, что сильная.
– Пошла я, мам. Давайте тут, – в темной юбке, которая болталась на ней, цветастой кофте, с модной по местным меркам сумкой через плечо, Мария отправлялась на работу – работала она в совхозе весовщицей.
– Ступай, ступай! Не волнуйся…, – Клавдия Терентьевна допекала последний блин.
Только дочь шагнула за порог, она быстро прикрыла тарелку с блинами и направилась в свою маленькую горницу. Внукам ещё спать и спать, а у нее есть привычное важное дело…
Она двинула тяжелый нижний ящик древнего комода, подняла стопку старого постельного белья и ловко достала тетрадку с разогнутыми скобами, а с ней конверты с цветными марками. Отодвинула покрывало и утюг со стола, достала с полки ручку и уселась за стол.
Вздохнула, задумалась. Она продолжала уже начатое письмо зятю. Бывшему зятю. Далеко не первое безответное свое письмо. Отправляла письма она по два-три раза в неделю. Вот как перестал он писать Маше, так она и начала…
Она прочла первые строки на белом листе, наклонилась, и продолжила писать дальше:
» … Ты, небось, думаешь, не вскопали мы огород. А вот и вскопали. Козлов Колька помог. Он за магарыч, хошь что перекопает. Так что – не думай, возвращайся, огород уж перекопан. И недорого вышло – два бутыля. А я бутыли-то у Соньки Афанасьевой по дешевке беру. Знаешь ведь. А нынче у нее удачный первач. Попробуешь вот потом, есть у нас в подвале.
А Матвейка опять тебя вспоминал. Велик достали, а папки нет – цепь смазать некому. Говорит – папки нет, так как же я? А я в дом зашла и плачу, вида Маше не показываю. Смотрю из окна, а она уж сама цепь мажет. Зашла потом, а в лице – сама не своя…»
Клавдия подняла голову, посмотрела куда-то за окно ясными, вдохновленными глазами, а потом наклонилась и продолжила писать:
«… Ты, Сашенька, возвращайся. По-матерински тебя который раз прошу. Простит Маша, вот увидишь. Любит она тебя. А ведь ошибаться-то все могут – чай, мы не святые. Ну, случилось у тебя, так ведь, верно, уж каешься. А тут ведь деточки растут. И не бойся ничего, возвращайся смело. Ждёт тебя Маша, и дети ждут…
И я тебя жду.
Твоя любящая теща Клавдия Терентьевна.»
Клавдия свернула письмо бережно, засунула в конверт, лизнула и заклеила тщательно. Осталось подписать адрес. Она уж достала конверт со старым давнишним письмом от зятя, чтоб не ошибиться, хоть давно знала адрес наизусть, но скрипнула дверь, знать – проснулась Катя. Матвейка спал дольше. Клавдия положила письмо в тетрадь и убрала в комод под белье.
Вышла на кухню – кормить внучку завтраком.
– Проснулась, голубушка? Умывайся и за стол… Скоро и Матвейка проснется, – засуетилась.
Герань кивала, чайник пыхтел, бабушка ставила на стол варенье в мисочке.
Почтовый ящик открывали в одиннадцать. Ровно в половине одиннадцатого, когда накормила внучат, Клавдия опустила в него конверт. Очередное послание бывшему зятю полетело на восток.
Какое по счету? Клавдия Терентьевна уж давно со счету сбилась.
***
Александр уже пожалел, что оставил товарищу свой новый рабочий адрес. Письма привозили им на участок пару раз в месяц.
– От матери, – врал он всем, быстро читал письма от тещи и жёг их в печке.
Не отвечал. Чего отвечать-то? Деньги он на детей клал на счёт в сберкассе. Даже больше, чем если б подала Маша на алименты. Но она не подавала. Александр знал, что деньги эти она не снимает. Он вообще всё знал о бывшей жене и детях, как будто и не уезжал. Потому что регулярно читал отчёты бывшей тещи.
Сначала он был уверен, что теща, не получив от него ни одного ответа, писать прекратит. Несколько писем, не читая, он даже сжёг. Тогда он был особенно зол на себя, чувствовал вину, и читать эти послания с прошением о возвращении, с описанием горя Маши и детей просто был не в силах.
Потом всё ждал, когда ж писем станет меньше, искал там информацию о том – наладилось ли все у бывшей жены, успокоилась ли. Машу было жаль, дружили они ещё со школы.
А потом к письмам привык. Уже и интересно было узнать новости села, и как там дела дома.
Мать Александру не писала совсем. Одно письмо написал отец. Оттуда и узнал Саша, что мать на него «шибко рассерчала». Жили его родители на другом краю села, во внуках души не чаяли, невестку любили, хоть и выражала мать иногда сыну свои недовольства:
– Ох, толста, толста! Саша, говори ей, чтоб меньше жрала. Ведь в дверь скоро не войдёт, – в последнее время ворчала мать.
Если б знала она тогда заранее, отчего ее невестка похудеет в одночасье, наверняка б пожелала ей остаться такой, как была. А Маша худела на глазах.
А Сашке жизнь здесь, на далекой стройке, поначалу пришлась по душе. Он шоферил – отъездил смену, да и лежишь себе в комнате. Хошь в столовую сходи, хошь – чаи гоняй и в карты дуйся.
Оттого, может, и закрутился у него роман. Как-то заехал в барак управления, нужно было забрать путевые листы на всю бригаду, фанерное оконце отворилось, а там … вместо привычной тетки, светловолосая красавица. Глаза от его шуток опускает, стесняется, документы оформляет тщательно и медленно. Сашка пока любовался, разгорячился. В каждом ее движении сквозила та замедленная, немного ленивая женская грация, которая невольно подразумевает некую бурность и потому действует притягаюче.
Эх! Если б не женат был …
Вечером мужики уж говорили о новой учетчице Людмиле. Оказалось, не девка. Где-то в Костроме есть у нее дочка, осталась там с бабкой.
А через месяц переводили их на другой участок. И пришлось Александру Людмиле помогать с перевозкой вещей из управления.
Там и закрутилось. Почему из всех мужиков она выбрала его, Сашка понять не мог. Но это-то и подтолкнуло. Мол, посмотрите, вот и женатый я, и не самый молодой, а запала девка…
И совсем не похожа она была на чернобровую располневшую после вторых родов деревенскую его жену. И моложе той на целых пять лет и образованней… А ещё планы у нее – не картошку посадить, поросят взять, да новый холодильник купить, а – квартира в престижном месте, работа не абы какая и личный автомобиль. Потому и приехала в края северные – заработать.
А вдвоем, на это на всё, и заработать легче.
Вот только чувство вины не отпускало, потому и жег поначалу письма тещи.
Жёлтый лист покрыл плотным слоем холодную землю. А теща все писала. О дочке, о внуках, о жизни сельской. Этими письмами, как длинными нитями, привязывала она его к жизни прошлой, и оборвать их не хватало ему сил.
Он читал письма и сжигал…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >