— Замолчи, Ира! Не надо, ты не права! — горячо возразила женщина. — Они мне всё объяснили, кардиограмма показала, ты же знаешь… Давно надо было…
— Давно? Что? Ну что ты меня хватаешь?! — Ира постаралась вывернуть свою руку из материной ладони. — Что? Встать тебе надо? Ну, вставай. Мам, ты же помнишь, как папу они, врачи эти, тоже вот так… И говорили, что без операции не проживет, а он бы прожил, слышишь?! Но ведь тебе было тогда некогда всем этим заниматься, ты так и сказала: «Ну раз надо, значит ложись. А я пока с делами разберусь!»
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Ирина сбросила со своих ладоней руки матери, отвернулась. Господи, сколько лет уж прошло, а она, Иришка, до сих пор Надежде простить не может, что папку не уберегла, бегала, решала, устраивала, доказывала, а своего близкого на тот свет даже не проводила, была в командировке…
Сколько Ире тогда было? Да уж шестнадцать почти, отец еще смеялся, что скоро замуж и детей ей рожать, а он будет нянчиться. Иришка топала ногами, кричала, что замуж никогда не выйдет, будет, как мама, работать и вообще жить свободно!..
А папа этого уже не увидел… Им позвонили с утра, сообщили, сказали, что надо как–то всё решать.
А Иришка не поняла, что решать, как теперь что–то решать, если папы, ПАПЫ больше нет!
А у Надежды работа… Она приехала, конечно, как только всё узнала, плакала, пыталась обнять дочь, но та отталкивала.
«Ты во всем виновата. Ты его не сберегла. Он не хотел ложиться в больницу, а ты настояла, да ещё к главврачу ходила, чтобы «ускорить»! — шепотом, навзрыд, говорила Ира сидящей на полу матери. — Ускорила. Ненавижу тебя!»
С тех пор прошло много лет, кажется, вечность, боль притупилась, ненависть ушла. Осталась пустота и сожаление. А сейчас всё опять всколыхнулось, и опять Ире страшно, но теперь уже за маму.
— Ириш, я понимаю, ты спешишь, у тебя дела, Васенька… Я не буду обузой, я постараюсь быстренько… А сейчас… Сейчас ты только помоги до раковины дойти, мне бы умыться, а… — Надежда Петровна медленно села, попыталась натянуть халат, её замутило. Неудобно просить о помощи, она, Надя, этого не умеет, всё сама делала, взваливала ношу и тянула, как лошадь телегу, а тех, кто лез к ней «подсобить», гнала, не хотела быть обязанной. А теперь вон как повернулось, приходится учиться быть слабой… — Помоги…
Ирина набросила на материны плечи тонкий хлопковый халат, почувствовала, как тяжело мать опирается на её плечо, как медленно, черепашьим шагом идет к раковине.
Внутри у Иры поднимался страх, а от него рождалось раздражение.
— Ну вот, дошли! Умывайся, мам! Давай! — Ира помогла открыть кран, поддержала Надежду Петровну, пока та, неловко подлезая руками под коротенькую лейку крана, пыталась вымыть лицо и шею. — Осторожно, на пол же всё льется, поскользнешься! Мама!
Надя покачнулась, вдруг согнулась пополам, её тошнило.
— Вытирайте немедленно! Что вы тут устроили! — заворчала лежащая на койке старуха. — Весь день вашу мать полоскает, няньки уже не хотят к ней ходить. Убирайте, ну!
Ира растерянно смотрела то на мать, то на лужу у своих ног, потом отвернулась, поморщилась.
— Прости, Ириш…
Надежда Петровна, бледная, вся покрывшаяся потом, доковыляла до кровати, села и, закрыв глаза, обхватила голову руками.
— Скажу, чтобы перевели тебя в другую палату! Вдруг ты какая заразная! Вон, зеленая какая стала, глядите, сейчас пом рёт! — уже вовсю разорялась соседка. — Кладут, не проверяют, а они, мож, тут все больные «грязными» всякими болезнями. Нянька! Нянька, врача позови! Пусть эту… — старуха ткнула в сторону Нади тонким костлявым пальцем, — уберут!
Ира, красная, с дрожащими губами, распахнула дверь палаты, нашла швабру и ведро с плавающей в пахнущей хлоркой воде тряпкой, принялась убирать за матерью. Только бы Васька дождался, только бы не убежал никуда, бедолага!
А старуха уже раскачивалась на койке, вопила и завывала, стучала сухим кулаком, кашляла, опять кричала.
Надежда Петровна, всхлипывая, упала на подушку, мелко задрожала.
— А ну замолчала быстро! — Ира, бросив швабру, метнулась к орущей пациентке, наклонилась над ней, оперлась кулаками о её ключицы так, что старуха замерла, крик застрял у неё в горле. — Не сметь на мою маму орать, поняла? А то костей не досчитаешься! Чтоб больше вообще даже в её сторону не смотрела! Что, одна тут лежишь? И простынку поменять некому? А всё потому, что поедом ела всех, поди, всю родню распугала, да? Все тебе тут должны, всё для тебя только создано? Удобства дома будешь себе устраивать, а тут больница, тут все равны! Не нравится — уходи. Уступи койку другим!
Ирина дышала тяжело, захотелось пить, а ещё уйти отсюда и больше никогда не возвращаться. Запах, тяжелый, почти тлена, исходящий от этой бабульки, заставлял постоянно сглатывать, а её провалившийся рот, беззубый, черный, был похож на саму смерть.
— Что, залюбовалась? — усмехнулась тем временем старуха. — А знаешь, ты права. Никого у меня нет. Разбежались. Дети дарственную на квартиру заставили подписать, теперь судятся, кому какой кусок урвать, муж ушел, когда я еще Пашкой, младшим своим, беременная была, подруг никогда не было. Жалеешь меня? Да мне плевать на всех, поняла? И на мать твою плевать, пусть тут хоть вообще в конвульсиях забьется. Людишки, они же мелкие пауки, каждый к себе нитки тянет, и меня тянули. А я освободилась. От всех освободилась. У меня же, девочка, миллионы! Да–да! Я накопила, никому не давала. Вот выпишут, я буду их тратить. На себя тратить, всё до копеечки. Детям не дам, никому не дам, слышишь?! И ты уходи, живи для себя, а мать, она же обуза, её брось. Она паучиха, укусит тебя, парализует, будешь ее в инвалидном кресле катать, сама зачахнешь. Беги, пока не поздно. А её, — старуха кивнула на притихшую Надю, — мы быстренько отправим. Есть места, там таких примут! Иди, пока есть такая возможность, девочка!
Больная выставила вперед нижнюю челюсть, пожевала, а потом засмеялась, да так противно, что у Иры мурашки побежали по спине.
А ведь Ира и так всегда была одна с тех пор, как нет отца. Был одно время Вадим, но Ира сама его прогнала. Почему? Потому что не умела она жить с кем–то, не могла привыкнуть, что есть ещё чье–то мнение, чувства. И ребенка она как будто рожала одна, про мужа в роддоме, когда уже лежала в палате, ни слова не говорила, всё «я» да «я». И Вася как будто был только её, но не сын, а марионетка, собственность, которой тоже можно управлять самой.
А как же мама? Вот эта уставшая, бледная женщина с отросшими седыми корнями волос, с обгрызенными ногтями (когда только успела?!), та, которую и под одеялом–то не видно, ведь она — Ирина мама. Странно видеть её такой слабой, не спешит никуда, не торопится, погасла как будто…
Пора идти, врачи сами знают, что делать, они позаботятся, да и Васька заждался, наверное!
Ира посмотрела на часы — и правда, уже прошло много времени.
— Мам! Давай, я врача позову, а? — прошептала она, погладив мать по спине. — Он скажет, как тебе помочь.
— Не надо. Это пройдет, бывает так, скоро наладится, я выпишусь, опять всё будет по–старому… — прошептала Надежда Петровна. — И операций я не стану делать, откажусь. Ну что я буду тебя с Васей подводить! Иди, иди к сыну, Ир. Спасибо, что зашла. Ты не приходи больше, не надо. Дела у тебя, я понимаю. Не приходи.
Мама редко целовала Иришку, не сидела с ней перед сном, не возилась, как возятся другие матери со своими детьми. И сейчас попрощалась сухо, как будто гнала.
Ирина вынесла ведро с водой, где–то ходила минут десять, а потом вернулась.
— Значит так, мама! Никого ты не подводишь, выздоравливай, не спеши. Мы справимся, ты уж поверь! Я буду приходить каждый день. А когда выпишешься, то возьмешь еще отпуск, и мы все куда–нибудь поедем. Ну, когда тебе разрешат, поняла? И все вместе будем отдыхать. И ничего не бойся, врач у тебя хороший, люди его хвалят, так что не переживай. Мам… Мама, я же люблю тебя, слышишь?! И не в тягость ты мне! Как бы тут другие не говорили, а всё равно не в тягость!
Надя улыбнулась, поймала дочкину руку, поцеловала.
Ирина обернулась к старухе, та притихла, кажется, даже заплакала, или Ире показалось…
Когда Ира с сыном вернулись домой, у подъезда сидел Вадик. Увидев Васю, он вскочил и пошел им навстречу. Мальчик вырвался, побежал и запрыгнул к отцу на руки.
— Ир, я тут узнал, что с Надеждой Петровной плохо, вот помочь хочу. Надо чего? — глядя в землю, спросил Вадим.
Ирина поджала губы. Ей же ничего не надо, она всё сделает сама, справится! Но тут Вася тихонько дернул её за рукав. Женщина посмотрела на сына, вздохнула.
И ничего она не справится, кого обманывать–то?! Да и Васе с папой хорошо.
— А как же твои стрекозы? — сердито поинтересовалась Ира.
— Да нет никаких стрекоз, опять ты начинаешь! Ир, я с вами быть хочу. Не пустишь в дом, я могу просто приезжать, с Васькой гулять, могу его на дачу забрать к тетке, у меня отпуск скоро. А хочешь…
Ирина не дала ему продолжить, оборвала.
— Я хочу, чтобы у нас была нормальная семья. Но я не умею это делать, понимаешь? Мама тоже не умела, а сейчас она там такая несчастная, слабенькая и всё думает, что нам обузой станет. Вадь, я боюсь за неё! Я очень боюсь…
Вадим всё–всё понимал. А ещё очень любил свою Иришку.
… Когда Вася наконец уснул, Вадим с Ириной ещё долго сидели на кухне, молчали. Говорить боялись, потому что всегда спорили, и Ира всегда должна была быть права…
… — Мам, сядь–ка, я тебя умою. Что значит, сама пойдешь? А вдруг опять голова закружится?! Нет уж, сиди! — командовала Ира, аккуратно отогнула воротничок на маминой ночной рубашке, убрала с Надеждиного лба волосы. — Так, ну вот… А теперь поесть надо. Почему ты ничего не ешь?! Доктор ругается! Вот, пельмешек домашних тебе принесла, Вася тоже лепил, видишь, какие большие! Это его.
Надежда Петровна улыбнулась, глядя, как Ира раскладывает на тарелке еду. Непривычно и стыдно. Но так приятно, когда за тобой ухаживают…
— Спасибо, Ириш. Ты сама–то ела?
— Некогда. С работы домой забежала, потом сразу сюда, вечером поем.
— А как же Вася? С кем он?
Ира помялась, потом ответила:
— Мам, к нам Вадик вернулся. Ну так же будет лучше, правда? Так правильней? Как ты думаешь? Вот, с сыном сидит, в зоопарк сегодня ходили. Вася с него пример берет, шнурки учится завязывать. У Вадима отпуск, ему удобно пока посидеть с Васей, а потом, если ты будешь против, он уедет.
— Уедет? Как это? Так нельзя, Ириша. Ты его обратно приняла на время что ли? Попользоваться? Не делай моих ошибок. Я людей не ценила, не берегла, вспоминала о них, только когда надо было. А вот теперь жалею. Вы — семья, Ириш, а раз семья, так и будьте вместе.
— Муж и жена — одна сатана! Меня мой благоверный так по спине отхаживал, уж так отхаживал… — прошипела всё та же старуха. Ира уже знала, что зовут её Риммой Михайловной, её привезли в больницу из интерната, скоро заберут туда снова. Её никто не навещает, не приносит еды, чистой одежды.
— Ох, Римма Михайловна! А вы не меняетесь! — усмехнулась Ира. — Бодрячком, значит? Ну а раз бодрячком, вот, я вам кое–что принесла, захотите, переоденетесь.
Ирина положила на её тумбочку пакетик с вещами, ничего особенного, просто пара ночнушек, носочки, кофточка, несколько носовых платков.
Римма Михайловна оттолкнула пакет рукой.
— Убери! Больно надо эти ваши подачки брать!
— А между прочим, Римма Михайловна, я ваше имя и фамилию на старенькой афише нашла. Вы же в театре работали, да? — шепнула Ира. — И запись спектакля я видела. Да вы были кокеткой!
Римма нахмурилась.
— В театре служат, а не работают! Да, кривлялась я знатно. Потом, правда, оглянулась, а за спиной ничего. Тоже вот на детей времени не было, хотелось, чтобы они поскорее выросли… — Римма помолчала. — Ладно, спасибо за подарки. Но больше не смей мне тут, поняла?! — опять завелась она.
Ирина погладила её по сморщенной руке, кивнула.
— Ну буду, договорились. Пельмени будете? — подмигнула она.
— Ой, да ну тебя! Отстань! — Римма отвернулась, натянула одеяло на голову.
Ира не обиделась. Недавно она поняла, что принимать помощь, разрешать кому–то заботиться о себе — это трудно. Римме тоже трудно, особенно когда она так слаба…
Октябрь в этом году выдался светлым, прозрачным, с обсыпанным червонным золотом кленами и темно–бурыми дубами. А грибов в этом году не было совсем, говорят, слишком засушливое лето.
Надежда Петровна сидела на веранде дачного домика, смотрела, как Вася играет в песочнице.
К матери подошла Ирина, обняла её за плечи, прижалась к щеке.
— Так странно никуда не торопиться, не спешить, и никто не дергает… — в который раз удивилась Надежда. — Может быть это старость, а, Ириш?
Ира пожала плечами.
— Нет, мама, это просто другая жизнь, ну или другая страничка. А потом опять побежишь, заработаешься, ты же не можешь по–другому! — смеясь, ответила она.
— Да вот уж и не знаю! Кажется, что потихоньку учусь. Вадик когда уезжает? Я хочу ему с собой пирогов напечь. — Надежда Петровна медленно встала, ухватилась руками за перила.
— Успеем. Тесто ещё не подошло. Мамуль да куда ты?! Опять не сидится? — пожурила мать Ира.
— Да нет. Я к Васе, шапочку отнесу, холодно что–то. Ну что ж я всё сижу и сижу… — Надежда Петровна ещё что–то говорила, отходя все дальше от крыльца. Оглянулся на неё Вася, отряхнул руки, побежал навстречу, засмеялся.
Ирина улыбнулась. Остановить бы время, ну хоть на чуть–чуть, посмаковать этот день, запомнить его аромат, это играющее в листьях солнце, услышать, как дрожат на осинке листочки, а ещё как баба Надя по вечерам поет внуку колыбельные…
— …Бабушка! Ты что, научилась петь? Ну, эти песенки на ночь, да? Это когда ты в больнице лежала? — услышав в первый раз колыбельную от бабы Нади, с восторгом прошептал Василек.
— Ну, наверное, да… — задумчиво ответила она. — Хорошо у меня получается?
— Очень хорошо, баба, спой ещё! — Вася прижался к бабушкиной руке щекой, закрыл глаза. Он почему–то понял, что дальше всё будет хорошо.
Нет, люди не пауки, всё же покачала головой Ирина, они просто не могут одни, им это противопоказано. И Римма Михайловна это тоже знает! Она пишет Ирине с Надей письма, настоящие, на бумаге, хорохорится и важничает, ругает всех и всё, а в конце всегда просит прощения. Её огромная душа, с переживаниями и страданиями, не помещается в таком маленьком тельце, рвется к другим таким же душам, потому что вместе быть легче и теплее, есть, ради кого жить. А дела… Дела и заботы пусть не отнимают родных друг у друга, оставят немного времени и для теплых объятий…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!
Автор Зюзинские истории