– Але, старушка! Спишь, наверное, – шутливый голос Рассолова разбудил её, – Взял я тебе билеты. Только резиками вооружись. А ещё лучше возьми у Платоныча болотные сапоги. Весна, распутица, а ты едешь в дебри болотные. И я умываю руки.
Всегда у них так. Разговаривали они легко, небрежно, тонким юмором скользя по поверхности. Но Ольга знала – за этим юмором скрывается нежность.
– Взял да? А на какое время? – просыпалась Ольга.
Сегодня было воскресенье. Собирались приехать дети с внуком Сережей, но вчера вечером приезд отменили – Сережка затемпературил. Ольга и расстроилась, и вздохнула облегченно. Тяжёлая у неё была неделя, сразу несколько сложных операций, проверка в больнице … Отдых в воскресенье был ей как нельзя кстати. Она посмотрела на часы – половина десятого.
Натянула халат, прошла на кухню, оторвала лист настенного календаря. 21 марта – гласил он. Она чиркнула спичкой – включила чайник, забралась в старое кресло с ногами, оно стояло у неё на кухне, закутала колени халатом. Мир вокруг перестал существовать, она опять задремала, и лишь свисток чайника разбудил.
Привычка пить кофе и анализировать предстоящие дни не оставила и в выходной. Значит, в среду она уже летит в Сибирь, в забытую Богом деревушку, где…
Рассолов, будучи заведующим отделением, конечно, позаботится о том, чтоб ее отправили в отпуск, тем более, что отпуск ей был положен. Предстоящие операции плановые, перенесет.
Думать о том, что предстоит ей сделать там, в сибирской деревне, не хотелось совсем. Голова просила отдыха. И так уж слишком много свалилось на неё, бедную, в последние дни. А голову Ольга по привычке берегла.
Боялась за свою голову она по генетическим соображениям. Ольга была ещё совсем юной, когда у мамы начались странности. Сначала она просто заговаривалась, забывала то, что делала две минуты назад. Шла на кухню за тарелкой, приносила, ставила её на стол. А через минуту, посмотрев на тарелку произносила:
– Так вот же тарелка-то, а я думала, что не принесла.
Сначала казалось, что все это временно и излечимо. У Ольги была надежда: мама совсем случайно в клинике, ей поставили неправильный диагноз, перестраховались, ошиблись, разберутся и все наладится. Тем более, что лучшая подруга мамы, тетя Галя, была старшей медсестрой центральной клиники, уж она-то точно всех поставит на уши.
Они были подругами детства, фронтовыми подругами. Их трое было, с одного двора, из одного класса.
Их старый респектабельный дом в Адмиралтейском был плотно заселён. Квартиры, в основном были коммунальными. Каким-то чудесным образом отцу Серафимы, матери Ольги, удалось отстоять свою довольно большую трёхкомнатную жилплощадь. А вот Таня и Галя жили как раз в одной коммуналке. Дружили они с детства.
Сима, казалось, тяготилась этой своей обособленностью, тем, что отец её инженер с большим именем, а мама… Мама Симы была набожной маленькой женщиной, посещающей храм, и никак не соответствовала образу жены советского инженера.
– Как же вы опустили подругу? А ещё комсорг! – кричал на Татьяну с Галиной секретарь комсомольской организации их школы Олег Лапшин.
Он сидел в своем небольшом кабинете за письменным столом. Окно его кабинета выходило в узкий переулок, смотрело на маленькую старинную церквушку.
– Воробьева просто рядом была, в церковь не ходила. Вот также как и мы с вами сейчас, просто рядом, – нашлась Татьяна. Она была не робкого десятка.
Симу тогда отстояли. Не исключили из комсомола, хоть повод был – её видели у церкви, она встречала свою болезненную мать с церковной службы. Ай-ай! А ещё комсомолка!
А потом война. Таня училась в медицинском институте, когда началась война. Галя в институт не прошла по баллам, училась в медицинском училище. И когда формировали медицинский пункт, привлекая и студентов, Татьяна потянула на фронт и маму с тетей Галей, своих подруг двора, детства, школы, подруг по жизни.
Сержант медицинской службы Татьяна Симакова погибла под бомбежкой перед самой победой. Тетя Галя выжила при этой бомбежке случайно, а мама Сима к тому времени уже была дома, уволена из рядов вооруженных сил советской армии в связи с беременностью в сорок третьем. Так говорили Ольге.
Их фронтовое фото висело у Ольги над столом. За их спинами – белая палатка медпункта, а они втроём, трое девчат в гимнастерках. Мама, узколицая, смотрящая с улыбкой немного из-под бровей, как будто стесняется сниматься, красавица тетя Галя, красота её скорее была восточная, грузинская и круглолицая серьезная тетя Таня.
Тут же и фотография отца.
Ольга с малых лет отцом гордилась, хоть и не могла его знать. Иванов Сергей звали его. Так говорила мама. Отчества она не помнила. Его фото порыжело, покрылось бурыми пятнами. Там не один он, групповое фото. Несколько солдат сидят на скамье у деревенского дома. Кто в пилотке, кто в фуражке, а кто и вовсе простоволосый. Гвардейские усики, чубы.
А вот и отец, по словам мамы. Молодой, симпатичный, с лёгким прищуром глаз, чистый подворотничок и пилотка набекрень. Они все там такие. Нет вычурности героизма, решительности взгляда – просто солдаты, пришедшие на войну совсем недавно.
По словам мамы, он был умен, отважен и честен. Погиб в сорок третьем. А вскоре родилась Оленька. Отец так и не узнал о ней. Зарегистрироваться родители не успели. Мама уходила от этой темы, и Ольге всегда казалось, что она от пуританского своего воспитания стыдится того, что дочь была зачата не в браке, поэтому и не выспрашивала подробности. Ольга носила фамилию матери – Воробьева. Пока не вышла замуж и не стала, по словам её покойного мужа Михаила, птицей более высокого полета – Соколовой.
Они с тетей Галей боролись за здоровье мамы до конца. Но последние два года мама провела в клинике. Оля всегда была рядом, говорила с ней о постороннем, о дальнем. Они вспоминали, какая Оля была маленькая, мечтали о будущем. Давнее прошлое мама помнила хорошо. Иногда задумывалась, уходила в себя. Ольга понимала – грустит по ушедшим в блокаду родителям, о погибшей подруге Татьяне.
Но вспоминали они прошлое до поры до времени. Настало время, когда мама перестала ее узнавать совсем. Тогда Ольга и приняла окончательное решение – она станет врачом.
Генетика, гинекология стали её увлечением, работой и самым важным в жизни делом. Хоть учиться было очень нелегко. Она осталась совсем одна. Средств совсем не было.
Помогла тетя Галя.
– Ты – богачка. У тебя большая квартира в Ленинграде!
Устроила она её на ночные дежурства в клинику на выходные, а ещё посоветовала пустить квартирантов. У Ольги, пока она училась, жили то сокурсницы, то мама девочки-спортсменки, приехавшей в Ленинград в спортивную школу, то семейная пара. Это было хорошим подспорьем.
Сейчас Ольга сидела в любимом кресле, вспоминала. Как же это было давно….
Уже давно нет мамы, уже умер Ольгин муж. Прожили они вместе долгих тридцать лет. Уже подрастает внук. Уже есть статус отличного врача, к которому едут со всей страны на лечение и операции, хоть в стране сейчас и происходит не пойми что. Уже забыт комсомол, упразднена партия, уже все, на чем держалась идеология посыпалось, превратилось в мусорную кучу, обрастающую, как грибами и мхом новыми махровыми течениями, направлениями и догмами.
И как будто вытекала из всего этого и ее собственная история, личная семейная. Она посыпалась тоже. Неожиданно, как будто, выдернули из-под ног твердь, оставили барахтаться на чем придется.
Сын и сноха привыкали ко всему новому быстрее, ничему не удивлялись, перестраивались вместе со всей страной. А Ольге, ее ровесникам и людям постарше было нелегко.
Она помнила, как рассказывала мама – однажды, им выделили отрез на платье, всему комсомольскому активу. Отрез один. Надо было поступить по справедливости – отдать тому, кому нужнее всего.
Отрез девчонки протянули Татьяне. На, решай. Именно она могла решить, как надо. Это было признание её справедливости. Отрез общим решением с предложения Тани тогда отдали Нюре – не комсомолке, деревенской девчонке из многодетной семьи. Секретарь говорил, что поступили они неправильно, что отрез – это награда за работу в комсомоле. Но никто Таню не осудил. В ней все были уверены.
А Нюра плакала, благодарила …
Тогда все было так: по правде, по справедливости. А теперь – кто урвет…
А недавно произошла беда – стукнул инсульт тетю Галю. Ольга смогла попасть к ней в больницу лишь к вечеру. Но рядом с ней всегда была её дочь, Лиза.
– Ну, как она? – Лизу встретила она в коридоре.
– Получше. Но врачи боятся ещё. Боятся повторного. Сейчас спит, но очень хотела с тобой о чем-то поговорить, Оль. Все тебя зовёт уголком рта, поллица вообще опали. Может бредит?
В этот день Ольга так и не дождалась, когда проснется тетя Галя, а на следующий день позвонила с утра.
– Оль, приезжай. Она тебя ждёт очень. Приедешь?
– Приеду.
Ехать надо было на другой конец города. Звала работа, назначены операции, но тетя Галя была ей, как мать. Ольга позвонила к себе в больницу, перенесла утреннюю операцию.
Ольга была врачом, но вид любимой её тети Гали удручил. Лицо совсем опало, глаза открывает с трудом, при каждом движении постанывает. Но, увидев Ольгу, оживилась. Вполне в своем уме, значит.
– Оя…, – прошептала слипающимся уголком рта.
– Я, я. Молчи, тетя Галя, нельзя тебе говорить, нельзя.
Лиза стояла рядом. Галя махнула рукой, прося дочь Лизу уйти, но та лишь отошла в дальний угол палаты так, чтоб мать ее не видела.
– Оя, ….– а дальше старательно, со слезами на глазах, вздохом от того, что никак не может произнести, тетя Галя пытается что-то сказать, но Ольга абсолютно ничего не понимает.
Она смотрит растерянно на Лизу, а та кусает губы, жалеет мать.
– Тёть Галечка! Дорогая моя! А давайте потом. Поправитесь, потом и поговорим, не надо сейчас.
Но Галя волнуется, хватает здоровой рукой Ольгу, жмёт руку, не отпускает. Помогла Лиза.
– Мам, а давай напишешь, левая рука ведь действует, сейчас я.
Она достает из сумки блокнот, ручку. Они придерживают мать под локоть, и она крупными буквами пишет на целом листе: Севастьянов. Они перелистывают страницу: Сергей. Перелистывают, и тетя Галя выводит: Агафонович.
Тетя Галя так устала, что голова её валится направо, глаза закрываются. Но вскоре она как будто просыпается и жестами опять требует блокнот.
» Деревня Игол, Томск» – выписывает, рука падает с постели, ручка катится под кровать.
Ольга молчит. Она никак не поймет, зачем это ей. Возможно, тетя Галя просто не в себе. Но она открывает глаза, что-то шепчет, а потом опять требует блокнот и старательно выводит – «отец».
– Чей отец, тёть Галь? Мой же погиб.
Но тетя Галя отрицательно машет рукой и беззвучно шепчет: «Твой отец».
– Отец? Мой отец жив?
Наконец-то тетя Галя удовлетворена, слёзы брызнули из ее глаз, потекли по безучастному лицу.
– Мама, мамочка! Не плачь! Ты молодец. Оля все поняла. Поняла, что отец её жив, что зовут его… зовут его, – Лиза собирается открыть блокнот, но Ольга напоминает.
– Севастьянов Сергей Агафонович.
– Да-да…видишь! Она все поняла. А ты отдохни.
Но тетя Галя ещё пытается что-то сказать.
–А-а-ня, а-а-ня, – шепчет она уголком рта, но Лиза ее укладывает, успокаивает, приходит медсестра, тете Гале пора ставить капельницу.
А на следующий день тетя Галя умерла. Так и оставив Ольгу жить с вопросами. Похоронили ее рядом с мужем, с отцом Лизы. А совсем недалеко от них и Серафима. Ольга после похорон тети Гали прошла на могилу матери.
– Ну, что, мамочка. Встречай подругу. Теперь опять вы там все втроем. Таня, Галя и ты, моя Симочка. Надеюсь, что увидитесь, что опять возьмётесь за руки, как в детстве. Горжусь вашей многолетней дружбой, мамочка.
Она поправила могилку, поставила свежие цветы.
– Вот и знаю я твою тайну, мамочка. Отец мой жив, значит. Жив, а ты, зачем-то, это скрывала. Зачем? Он женат был? Или вы плохо расстались… Я хочу к нему съездить, мам. Если живым застану, все и узнаю. Ты уж прости. А я приду потом и все тебе расскажу. Ради памяти твоей туда и поеду…ради тебя, мамочка. И немного для себя тоже…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >